Альмина Итаева – Тайна гор (страница 3)

Но дочь была дороже.

– Мы ценим вашу щедрость, уважаемые, – тихо сказал Мохьмад-Хьаж. – Это достойный калым, достойный дочери любого князя.

Хож-Ахмед довольно прищурился, ожидая продолжения. Но Мохьмад-Хьаж молчал, перебирая чётки.

– Мы ждём твоего слова, Мохьмад-Хьаж, – мягко напомнил старец. – Всё честь по чести. Мы уважаем твой род и хотим породниться.

Мохьмад-Хьаж поднял глаза. В них не было радости – только усталость и решимость.

Альмина сидела в соседней комнате, прижавшись ухом к тонкой стене. Сердце её колотилось так громко, что она боялась – услышат. Голоса доносились приглушённо, но каждое слово о калыме вонзалось в неё, как игла. Овцы, коровы, кони, золото… Её оценивали, как кобылицу на базаре. И цену давали высокую.

Щёки её горели огнём. Она знала, что сейчас пунцовая, как маков цвет, и кожа её, верно, слилась с оттенком каштановых волос, как в детстве, когда она гневалась. Только сейчас это был не гнев – стыд и отчаяние. Она сжимала руки так, что ногти впивались в ладони, и молилась про себя: «Аллах, сделай так, чтобы отец сказал «нет». Пожалуйста, сделай так».

А со двора доносился звонкий голос Холум. Та помогала матери по хозяйству, но помощь её была своеобразной.

– Нана, а почему гости не едят? – спросила Холум, выглядывая из-за угла. – Я думала, сватов всегда кормят.

– Тише ты, – шикнула Раисат. – Обычай такой. Сначала сговор, потом угощение. Чтоб не сглазить.

– А-а-а, – протянула Холум. – Значит, они голодные сидят? Бедные. А если они сейчас проголодаются и решат, что у нас еды нет, и уйдут?

– Холум! – голос матери стал грозным. – Типун тебе на язык!

– А чего сразу типун? – Холум, кажется, нарочно говорила громче, чтобы её слышали. – Я же забочусь о репутации семьи. Может, им хоть лепёшечку незаметно подсунуть?

Раисат зашипела, как рассерженная кошка, и погналась за дочерью вокруг стола. Холум увернулась, чуть не опрокинув кувшин с водой, и залилась звонким смехом.

– Не поймаешь, нана! Я быстрая, как горная коза!

– Я тебе покажу козу! – Раисат, раскрасневшаяся, пыталась ухватить дочь за подол, но та вертелась юлой. – Вот погоди, отец выйдет, я ему всё расскажу!

– А что рассказывать? Что я хочу накормить голодных гостей? – Холум на секунду остановилась и сделала невинное лицо. – Нана, а может, они потому и не едят, что жених страшный? Боятся, что мы, увидев его, откажемся от сватовства сразу, без калыма?

Раисат не выдержала и сама фыркнула, пытаясь скрыть улыбку. Холум, увидев это, подскочила к ней и чмокнула в щёку.

– Не сердись, нана. Я же за сестру переживаю.

– Переживает она, – проворчала мать, но в голосе уже не было злости. – Иди лучше воды принеси, чем языком молоть.

– Ой, нана, ну ещё пять минуточек, – заканючила Холум, но, поймав взгляд матери, схватила корзину для дров и выскочила за калитку, напевая что-то весёлое.

Альмина, сидя в комнате, невольно улыбнулась. Этот звонкий, бесшабашный голос сестры, её дурачества отвлекли от тягостных мыслей. Холум была как луч солнца в пасмурный день – легкомысленная, но такая родная. Улыбка тронула губы Альмины, но тут же погасла, когда из-за стены снова донеслась речь старца.

Хож-Ахмед закончил перечислять дары и замолчал, ожидая ответа. Мохьмад-Хьаж сидел неподвижно, только пальцы чуть заметно перебирали чётки.

– Уважаемый Хож-Ахмед, – наконец заговорил он, и голос его звучал глухо, но твёрдо. – Я благодарен вашему роду за честь. Я благодарен за щедрость, какой не видели эти стены. Но…

Он запнулся, собираясь с мыслями. Хамид и Ахъяд переглянулись. Хож-Ахмед нахмурился, но молчал, давая хозяину высказаться.

Мохьмад-Хьаж глубоко вздохнул и хлопнул ладонями по коленям – резко, словно ставя точку.

– Я не могу отдать свою дочь за вашего племянника, – сказал он прямо, глядя в глаза старцу.

В комнате повисла мёртвая тишина. Так тихо бывает только перед грозой. Хамид и Ахъяд замерли, не веря своим ушам. Хож-Ахмед медленно, очень медленно поднял брови. Лицо его не дрогнуло, но в глазах вспыхнул холодный огонь.

– Мохьмад-Хьаж, – голос старца стал ниже, глуше, словно камень покатился с горы. – Ты понимаешь, что говоришь? Мы пришли к тебе с миром, с уважением, с дарами. Ты принял нас как дорогих гостей. И теперь ты говоришь «нет»?

– Я говорю «нет», – повторил Мохьмад-Хьаж, не опуская глаз. – Я уважаю ваш род. Я чту ваши седины, Хож-Ахмед. Но дочь моя сказала своё слово. А я не пойду против воли дочери.

Хож-Ахмед медленно выпрямился. Годы словно спали с него – перед Мохьмад-Хьажем сидел не дряхлый старец, а грозный воин, привыкший повелевать.

– Слово дочери? – переспросил он с ледяной усмешкой. – С каких это пор в горах слово девки важнее слова старших? Ты позоришь свой род, Мохьмад-Хьаж. Ты позоришь обычаи предков. Девушка не выбирает – её выбирают. А ты…

Он не договорил, но взгляд его сказал всё.

Мохьмад-Хьаж побледнел, но не дрогнул.

– Я чту обычаи, Хож-Ахмед. Но ещё я чту честь. А честь моей дочери была оскорблена тем, за кого вы сватаете. Спросите у своего племянника, что он делал у родника вчера вечером. Спросите, как он разговаривал с девушкой, которая ещё не давала согласия. Я не отдам дочь тому, кто не уважает её. Ни за какой калым.

Тишина стала звенящей. Хамид и Ахъяд переглянулись, и в их глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Хож-Ахмед же медленно поднялся. Половицы под ним скрипнули – резко, грубо, словно протестуя. Старец выпрямился во весь рост, и даже сгорбленные годы вдруг исчезли.

– Ты пожалеешь об этом, Мохьмад-Хьаж, – тихо, но отчётливо произнёс он. – Не потому что мы могучий род. А потому что ты отказался от чести породниться с нами, отказался от даров, которые могли бы прокормить твою семью, и поставил слово девчонки выше слова мужчин. Это не гордость – это глупость.

Он шагнул к двери. За ним, скрипя сапогами, поднялись Хамид и Ахъяд. Они не смотрели на Мохьмад-Хьажа – опустив глаза, они вышли вслед за старцем.

В комнате остался только скрип половиц и запах дома, в котором только что рухнули надежды на богатство. Мохьмад-Хьаж сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой скрылись гости. Руки его дрожали, но в груди разливалось странное облегчение. Он сделал то, что должен был.

А в соседней комнате Альмина зажала рот ладонью, чтобы не разрыдаться в голос. И слёзы эти были сладкими.

Глава 4. Трое в раздоре

Адлан влетел во двор своего дома, как дикий зверь, загнанный в угол. Коня он бросил у ворот, даже не привязав – пусть работники сами уводят. Папаха сбилась на затылок, черкеска расстегнулась, на лбу выступила испарина. Он пнул ногой пустое ведро, попавшееся под руку, и оно с грохотом покатилось по двору, распугав кур.

– Ваха! – рявкнул он так, что из конюшни пулей вылетел молодой работник, татарин Ваха, нанятый отцом за бесценок. – Ты чего стоишь, ишак безмозглый? Конь не убран! Седло не снято!

– Сейчас, Адлан, сейчас, – залепетал Ваха, бросаясь к жеребцу, который испуганно косил глазом.

– Сейчас? – Адлан подскочил к нему и с силой толкнул в плечо. Ваха пошатнулся, ударился спиной о столб конюшни. – Я тебе покажу «сейчас»! Чтобы через минуту конь был чищен, накормлен и поён! А не сделаешь – выгоню в шею, понял?

– Понял, понял, – бормотал Ваха, трясущимися руками принимаясь за подпругу.

Адлан сплюнул и пошёл в дом. В сенях он сбил плечом какую-то корзину, рассыпав сушёные яблоки по полу. Из кухни высунулась мать, испуганно всплеснув руками.

– Сынок, что случилось? Ты чего такой?

– Не лезь, нана! – рявкнул он, даже не взглянув на неё. – Где отец?

– В большой комнате, с гостями, – пролепетала мать. – Там дядя Магомед приехал, по делу…

Адлан ворвался в комнату, не постучавшись. Отец его, грузный мужчина с тяжёлым взглядом, сидел на почётном месте, рядом с ним – дальний родственник Магомед. Оба пили чай.

– Ты чего врываешься? – отец нахмурился, отставляя пиалу. – Стыда нет?

– Есть разговор, – процедил Адлан, не глядя на Магомеда. – Важный.

Отец понял по лицу сына, что дело серьёзное. Извинился перед гостем, вышел в коридор.

– Ну?

– Эта девка, Альмина, – зашипел Адлан, сжимая кулаки. – Она мне от ворот поворот дала. У родника. Прилюдно. А этот… щенок соседский, Зубайр, вступился. Меня чуть не побил.

Отец нахмурился ещё сильнее.

– Какой Зубайр? Сын вдовы Зулейхи?

– Он самый. Мальчишка, пятнадцать лет, а туда же – передо мной выёживаться, – Адлан аж побелел от злости. – Я этого так не оставлю. Завтра же поеду к её отцу. Пусть приструнит дочь. А этому щенку…

– Цыц! – оборвал его отец. – Не смей ничего делать сгоряча. Завтра поедем вместе. Я сам поговорю с Мохьмад-Хьажем. Если они слово дали, назад не возьмут. А с мальчишкой… разберёмся потом. Не время сейчас шум поднимать.

– Но отец…

– Я сказал – не время! – отрезал отец. – Иди остынь. На людей не кидайся.

Адлан вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. В конюшне он снова налетел на Ваху, который чистил жеребца.

– Чего возишься, баран? – заорал он, вырывая скребницу из рук работника. – Сам сделаю! А ты иди с глаз моих долой, пока я тебя не прибил!

Ваха выскочил из конюшни, прижимаясь к стене, и долго ещё сидел за поленницей, боясь показаться на глаза хозяину. А Адлан до поздней ночи метался по двору, пинал всё, что попадалось под ноги, и думал только об одном: о голубых глазах Альмины, которые смотрели на него с презрением, и о мальчишке, посмевшем встать между ними.