Альмина Итаева – Тайна гор (страница 2)

Хонк был тощим, как жердь, с вечно спутанной бородёнкой и безумными, но добрыми глазами. Прозвище своё он получил за то, что питался одной черемшой. Он мог есть её сырой, варёной, солёной, и запах чеснока преследовал его повсюду, въевшись в одежду, кожу и, казалось, даже в душу. Бабушки в селе говорили, что Хонк потому и умом тронулся, что черемши объелся в детстве.

Сейчас Хонк передвигался по улице как-то странно: он то делал два обычных шага, то вдруг подпрыгивал на месте, взмахивая руками, будто пытался взлететь.

Увидев Зубайра, Хонк резко замер на одной ноге, как цапля, и уставился на него выпученными глазами.

– А-а-а, Зубайр! – завопил он радостно. – Зубайр-байр-байр! А я тебя ищу!

– Чего тебе, Хонк? – настороженно спросил Зубайр, делая шаг в сторону, чтобы обойти дурачка.

Но Хонк, не опуская ноги, запрыгал к нему бачком.

– Я видел! Я всё видел! – затараторил он, тыча в Зубайра корявым пальцем. – Ты там стоял! У забора! А она там сидела! С расческой! – Хонк изобразил, как расчёсывает волосы, при этом чуть не свалился в крапиву. – А-ха-ха! Жених! Жених нашёлся!

Зубайра бросило в жар. Он оглянулся по сторонам – не дай Аллах, кто услышит эту чесночную трещотку!

– Тише ты, Хонк! – зашипел он. – Ничего я не стоял! Я мимо шёл! Иди своей дорогой!

– Мимо? – Хонк наклонил голову, как любопытная птица. – А чего тогда носом в забор уткнулся? Нюхал? – он шумно втянул воздух и тут же сам себе ответил: – Нет, у них не пахнет! У них бараниной пахнет! А у меня – вот! – Хонк с гордостью вытащил из-за пазухи огромный пучок черемши и помахал им перед лицом Зубайра. – Хочешь? Угощаю! Бесплатно! Для жениха ничего не жалко!

От пучка разило так, что у Зубайра защипало в носу и глаза начали слезиться.

– Убери, – прошипел он, отмахиваясь. – На кой мне твоя черемша?

– Как это на кой? – искренне удивился Хонк. – Ты поешь – и сразу умным станешь! Как я! – он гордо выпятил тощую грудь. – Понял тогда, что делать надо. Подойдёшь к забору и скажешь: «Альмина, выходи за меня! У меня черемши много! Будем вместе есть и счастливо жить!»

Зубайр закашлялся то ли от смеха, то ли от чесночного духа. Предложение Хонка было настолько диким и нелепым, что даже его собственное смущение показалось ему вдруг смешным.

– Слушай, Хонк, – выдавил он из себя, утирая выступившие от запаха слёзы. – Ты бы лучше своей черемшой коня накормил. Вон, у нас жеребец хромает. Может, чеснок ему поможет?

Хонк задумался. Это был сложный мыслительный процесс, отразившийся на его лице сменой нескольких гримас.

– Коня? – переспросил он. – А конь любит черемшу?

– А то! – соврал Зубайр, входя во вкус. – Лошади её обожают. Съест – и сразу скакать начнёт, как молодой!

Хонк посмотрел на свой пучок, потом на Зубайра, потом снова на пучок. В глазах его боролись жадность и желание помочь.

– Ладно, – наконец решился он. – Для коня не жалко. Но ты ему скажи, что это я, Хонк, передал. Пусть знает! – и с этими словами он сунул вязку черемши прямо в руки опешившему Зубайру.

– Да погоди ты… – начал было Зубайр, но Хонк уже не слушал.

Он снова встал на одну ногу и, подпрыгивая и взмахивая руками, двинулся дальше по улице, распевая во всё горло:

– Черемша-а-а! Кому черемшу-у-у! Женихам бесплатно-о-о!

Зубайр проводил его взглядом и посмотрел на пучок в своих руках. Запах был убойный. Он рассмеялся – сначала тихо, потом в голос. Ну и денёк сегодня выдался! То краснел перед забором, как девица, то стоит посреди улицы с черемшой для коня, которую ему вручил местный дурачок, принявший его за жениха.

– Жених, – фыркнул Зубайр, заворачивая черемшу в полу черкески, чтобы хоть немного сбить запах. – Нашёлся жених с черемшой.

Он пошёл домой, но настроение его переменилось. Тревога и смущение отступили, уступив место чему-то новому, тёплому и щекотному, как солнечный луч, пробившийся сквозь листву. И запах чеснока, как ни странно, этому ничуть не мешал.

Глава 3. У родника

Утро того дня выдалось хмурым. Низкие тучи цеплялись за вершины гор, ветер трепал голые ветви ореховых деревьев, но во дворе дома Мохьмад-Хьажа кипела работа. Мать Альмины, Раисат, с раннего рассвета хлопотала у очага, то и дело подгоняя Холум, которая больше мешала, чем помогала.

Мохьмад-Хьаж сидел на почётном месте в большой комнате, разложив перед собой чётки. Он не перебирал их – просто держал в руках, чувствуя привычную тяжесть в ладони. Мысли его были далеко.

Он вспомнил Альмину вчерашним вечером. Как она стояла перед ним – не дрожа, не пряча глаз, а смотрела прямо и говорила твёрдо. Такой он видел её лишь однажды, много лет назад. Тогда соседский мальчишка обидел бездомного щенка, и маленькая Альмина, вся пунцовая от гнева, кинулась на обидчика с кулаками. Глаза её метали молнии, а кожа – обычно светлая – потемнела от прилившей крови, став одного цвета с каштановыми волосами, что выбились из-под платочка.

Сейчас в ней горел тот же огонь. Только теперь она защищала не щенка – себя. Свою честь. Свою жизнь.

«Доверяю, дочка, – подумал Мохьмад-Хьаж, глядя на стену, увешанную старым оружием. – Ты никогда не лгала. И сейчас не лжёшь».

Он знал, что скажет сегодня сватам. Знал, что это будет трудно. Знал, что родня не поймёт. Но огонь в глазах дочери стоил дороже любого богатства.

– Отец, – в комнату заглянула Раисат. Лицо её было встревоженным. – Идут.

Мохьмад-Хьаж кивнул, поправил папаху и вышел во двор встречать гостей.

Первым во двор ступил старец.

Его звали Хож-Ахмед, из рода Абумуслимовых. Восемьдесят весен минуло с тех пор, как он появился на свет в этом самом ущелье, и за эти годы село привыкло видеть в нём не просто старого человека, а живую совесть. Высокий, сухой, как горный орех, с белоснежной бородой, опускавшейся на грудь, и глубокими морщинами, что избороздили его лицо, словно горные тропы – склоны. Но глаза его – чёрные, живые, острые – смотрели так, что молодые парни опускали взгляд. В них читалась мудрость, выстраданная годами, и та власть, которую даёт не должность – сама жизнь.

Одет он был в строгую черкеску из тёмного сукна, на поясе – старый кинжал с потёртой рукоятью, но камушки в ножнах всё ещё поблёскивали. За ним шли двое: оба почтенного возраста, с густыми седыми бородами, в добротных черкесках. Это были дядья Адлана, братья его отца – Хамид и Ахъяд. Люди уважаемые в своём селе, но в этих краях их знали меньше, чем Хож-Ахмеда.

– Ассаламу алейкум, Мохьмад-Хьаж, – голос старца звучал низко и ровно, как течение горной реки.

– Ва алейкум ассалам, Хож-Ахмед, – Мохьмад-Хьаж склонил голову и прижал руку к сердцу. – Добро пожаловать в мой дом. Добро пожаловать, уважаемые гости.

Они прошли в комнату для гостей. Раисат внесла чай, лепёшки, мёд, но Хож-Ахмед жестом остановил её.

– Не нужно, Раисат, – мягко, но твёрдо сказал он. – Ты знаешь обычай. Сначала дело, потом угощение. Не ровён час – не сглазить бы.

Раисат замерла, взглянув на мужа. Мохьмад-Хьаж кивнул, и она бесшумно удалилась, унося поднос обратно. Гости уселись на подушки, соблюдая старшинство: Хож-Ахмед на почётном месте, справа от него Хамид, слева – Ахъяд. Мохьмад-Хьаж сел напротив, сложив руки на коленях.

Первые минуты ушли на положенные расспросы о здоровье, о семье, о дороге. Старец говорил неторопливо, но чувствовалось, что он ждёт момента перейти к главному.

Наконец Хож-Ахмед отставил пиалу с водой, которую ему подали по обычаю, и посмотрел на Мохьмад-Хьажа. Взгляд его стал серьёзным, деловым.

– Мохьмад-Хьаж, – начал он, – ты знаешь, зачем мы пришли. Мы пришли говорить о деле. О деле чести и продолжения рода.

Мохьмад-Хьаж кивнул.

– Наш род, Абумуслимовы, известен в этих краях, – продолжал старец. – Мы держим слово, чтим предков и не скупимся, когда речь идёт о родстве с достойными людьми. Твоя дочь Альмина – девушка редкой красоты и скромности, мы наслышаны о ней. И наш племянник Адлан, сын моего брата Султана, сердцем загорелся к ней. Мы пришли с открытой душой и полными руками.

Он сделал знак Хамиду, и тот развязал небольшой узел, который принёс с собой. На свет появились свёртки ткани, и старец начал перечислять:

– Мы даём за неё пятьдесят овец лучшей породы, из наших отар, что пасутся на альпийских лугах. Двадцать голов крупного рогатого скота – коровы-первотёлки, крепкие, здоровые. Десять лошадей, среди которых три чистокровных жеребца-трёхлетки, один – серый в яблоках, особой ценности, от нашего знаменитого жеребца Борз.

Он перечислил это с достоинством, словно читал суру из Корана.

– Кроме того, – продолжил Хож-Ахмед, – мы даём золото: десять золотых монет царской чеканки, каждая весом в золотник, и пять серебряных поясов с чернью, работы дагестанских мастеров. Для невесты – три отреза парчи, привезённой из самого Дербента, два отреза шёлка, шаль турецкая, что мягче облака, и ковёр ручной работы, который ткали три зимы.

Хамид и Ахъяд согласно кивали, поглядывая на Мохьмад-Хьажа. По меркам времени это было неслыханное богатство. Такой калым могли предложить только самые зажиточные семьи.

Мохьмад-Хьаж слушал и внутренне сжимался. Да, это было щедро. Да, это могло поднять его хозяйство на небывалую высоту. Он знал, как нужны сейчас лошади для пахоты, как нужны коровы, чтобы тянуть плуги, как нужны овцы для шерсти и мяса. Зима кончалась, через месяц-полтора надо будет выводить людей в поля, а тягла почти нет. С этим скотом можно было засеять все окрестные земли, поднять хозяйство, накормить семью.