23 июля у Трусовых проходит очередной обыск. «Ничего явно преступного найдено не было», рапортовали жандармы. Однако, на всякий случай, они изъяли все: 94 книги и брошюры, 24 номера рабочих газет, две тетради переписки и даже поздравительные открытки. На этот раз реестр был намного больше. Он включал в себя работы К.Маркса и Ф.Энгельса, «Материализм и эмпириокритицизм» В.Ильина (Ленина), «Историю французской революции» Луи Эритье, «Аграрный вопрос в России и его решение» Петра Маслова, «Античный мир иудеев и христиан» Карла Каутского, басни Демьяна Бедного и многое иное. Наталья Трусова, которая по характеру не уступала мужу, сообщила офицеру, что вообще-то выписывала женский журнал и, более того, получила его, однако журнал не сохранился[234].
Здесь, однако, властям пригодилась апрельская история с обысками. Еще 28 июня дело о нелегальном собрании пришлось закрыть. Но по совокупности злодеяний губернатор вынес решение выселить всех троих – Трусова, Максимова и Сарабьянова – из Астрахани.
Как обычно бывает, решение это проходило через бюрократическую проволочку, но в итоге было реализовано. 19 октября решением и.о. губернатора Трусову было запрещено жить в Астраханской губернии[235].
Книги ему и Сарабьянову пришлось вернуть. Вообще, непросто пришлось жандармским полковникам, вынужденным проникать в дебри «Материализма и эмпириокритицизма». Поэтому многие книги так и остались даже неразрезанными.
1 августа 1914 года Германия объявила войну России, начавшей мобилизацию с явным намерением вмешаться в балканские события. Еще накануне, 30 июля в девять вечера Александровском саду собралась патриотически настроенная толпа, попросившая духовой оркестр сыграть «Боже, царя храни!». На следующий день толпа молодежи, преимущественно учащихся, прошла с флагами и пением гимна по Московской улице. 2 августа мобилизация дотянулась и до Астрахани. В отличие от других губерний, здесь антивоенных выступлений не было. «За самыми редкими исключениями призывники тихо, без суеты и шума оставляют свои привычные дела и идут справляться о подробностях приема в ряды войск», – писала местная пресса[236].
Манифестации шли больше недели. «Крики ура раздавались в толпе гуляющих в Александровском садике и около него, и к восьми вечера слились в общий гул. Кричали молодежь, женщины, дети и даже старики. Настойчиво требовали, чтобы оркестр играл народный гимн, что исполнялось многократно…Вся Старо-Кузнечная улица, весь конец Эспланадной и весь откос крепости покрыты народом», – отмечал либерально настроенный редактор «Астраханского листка» Склабинский[237].
Шли молебны. Собирались пожертвования семьям мобилизованным и даже пострадавшим от оккупации сербам и бельгийцам. Наиболее предприимчивые из числа местных промышленников направляли помощь не напрямую, а через вице-губернатора. С губернатором вышла неприятность. Война застала генерала Соколовского на отдыхе в Германии, и он смог выбраться оттуда через нейтральные страны только через год.
Открывались госпитали. Прибывали военнопленные, преимущественно австро-венгры. Никакого озлобления к ним не было. Напротив, у ночлежного дома на Косе, где поначалу разместили вражеских солдат и офицеров, собралась любопытная толпа, принесшая с собой дары в виде хлеба, фруктов и особенно винограда[238].
В августе 1914 года в Астрахань прибыл депутат Думы большевик Алексей Бадаев. В целях конспирации встречу с ним местные эсдеки решили организовать за кладбищем. Но информация, естественно, ушла к жандармам и на кладбище были отправлены казачьи разъезды. Встречу пришлось проводить у Романа Аствацатурова. Посланцу Ленина пришлось с сожалением убедиться, что в астраханской организации преобладают меньшевики. Его антивоенные призывы не были поддержаны[239].
Несмотря на вполне лояльное к властям собрание жандармерия обрушилась на его участников с многочисленными обысками.
В ноябре Алексей Бадаев вместе с другими депутатами-большевиками был арестован.
«На помощь жертвам войны». Правительственная пропагандистская открытка. 1914 г.
Под Новый год профсоюз портных решил провести вечеринку. Местом встречи была выбрана квартира Агапа Максимова, лидера профсоюза портных, который сам принадлежал к социал-демократам. В этой же квартире обычно проходили и профсоюзные собрания. Присутствовали в основном члены профсоюза портных с семьями. Поскольку все они симпатизировали социалистам, речь зашла о политике. Поговорили о делах РСДРП и аресте депутатов-большевиков.
В разгар вечера пришла полиция, переписавшая всех участников[240]. Профсоюз на радость хозяевам был разгромлен вплоть да запрета собирать взносы. У Агапа Максимова был найден журнал «Пролетарские иглы», запрещенный судом тремя месяцами ранее. Максимов был выслан за пределы губернии, а профсоюз официально закрыт. Среди проходивших по делу был гимназист Николай Колесов (Митинев), через десять лет возглавивший местную группа Партии революционных коммунистов и расстрелянный в марте 1919 года.
Весь следующий год жандармерия продолжала охотиться за крамолой. Поскольку уровень революционных организаций опустился до отметки замерзания, крамолу приходилось выдумывать.
В сентябре 1915 года пронесся слух о проведении в Самаре съезда социалистов. По этому случаю был арестован просто приехавший в Астрахань эсдек Коженков[241], а жандармы начали активные поиски «интеллигентной молодой особы, по виду еврейки, всей в черном: полупальто, юбка и шляпа». Самарские жандармы категорически опровергли все сообщения о съезде, а молодой еврейкой в черном оказалась полячка Евгения Щеглова, вдова погибшего еще в японскую войну офицера. Будучи активисткой партии «народных социалистов» она готовила конференцию энэсов. Не только в Астрахани, но и в Самаре сторонников такой экзотичной организации не нашлось и Евгения Брониславовна была вынуждена отказаться от идеи.
Астраханские социал-демократы, впрочем, иногда встречались и даже сбрасывались по деньгам для пополнения коллективной библиотеки. Но уличить их в получении нелегальной литературы не выходило и полковник Шейнман с огорчением отмечал: «в данное время наблюдается сильное затишье в партийной работе»[242]. И далее – «после 15 февраля 1915 года инициативная группа ни в чем себя не проявляет, за исключением нескольких собраний, на которых происходили разные несогласия среди членов группы. На одном из последних собраний ссора настолько обострилась, что дело едва не дошло до драки. Засим, некоторые из членов группы были призваны на военную службу, и группа распалась».
Склока, скорее всего, произошла из-за вопроса о военно-промышленных комитетах. Оборонцы предлагали рабочим поддерживать эти органы милитаризации страны, интернационалисты были категорически против.
Столь же немногочисленные эсеры нашли пристанище в Народном университете. Под строгим присмотром полиции они читали лекции по экономике, естествознанию и медицине. Здесь были и Розенберг-Шишло, и Шмарин, и Рафес, и Сарабьянов. Компанию им составлял эсдек Кругликов[243].
Дела у революционеров шли столь плохо, что слежку за ними жандармерия давно перестала вести[244].
Некоторый интерес представлял разве что доктор Долгополов, экс-депутат второй Думы. Вместе с Розалией Розенберг-Шишло и Парамоном Сабашвили он создал небольшой эсеровский кружок, но кроме как визитом друг к другу в гости его участники ничем не отметились[245].
Летом 1916 года до жандармов донесся слух о подготовке Поволжского съезда эсеров, но слухом дело и ограничилось[246].
Астраханская губерния столкнулась с теми же проблемами, что и другие российские регионы. Губерния по праву считалась рыбными закромами страны, но начавшаяся Первая мировая война резко сократила число работников, и объемы вылова рыбы упали. 1914 год – добыто 290 тысяч тонн рыбы, но уже в 1916 году улов сократился до 178 тысяч тонн[247].
Общий распад экономики царской России, неспособной вынести тяжесть участия в мировой войне, привел к тому, что весной 1917 года в повестку встал вопрос о прекращении железнодорожного сообщения Астрахани с Центром: не хватало паровозов[248].
Возникли перебои с товарами: если раньше поезд из Владивостока с грузом американских промтоваров и китайского чая доходил до Москвы за пять недель, то теперь ему требовалось три месяца[249].
Заметно росли цены. За первые полгода войны стоимость мануфактуры выросла на 10–20 %, а галантерейных изделий и вовсе на 50 %. «В Енотаевске небывалая дороговизна на мясо, сало, рис, чай и сахар» вызвала проблемы даже для военных закупок. Хотя вывоз зерна в Европу полностью прекратился, цены на хлеб вышли на уровень неурожайных лет[250].
С тем чтобы ограничить дороговизну, в марте 1916 года губернатор Соколовский вводит твердые цены на картофель, а в августе того же года – на помидоры, лук, огурцы, капусту, дыни и даже арбузы[251].
Росли цены. К лету 1915 года плата за аренду жилья повысилась в полтора раза и составляла от 15 до 32 рублей в зависимости от условий. При зарплате в 30–40 рублей в месяц это были очень существенные расценки[252].
Не хватало и рабочей силы. Только из Тишково на фронт ушло 110 человек – почти все мужчины призывного возраста[253]. Огромные потери понесли мобилизованные на прифронтовые работы калмыки. Каждый четвертый из них умер, а каждый второй заболел ревматизмом, пневмонией и иными простудными заболеваниями[254].
