Альманах колокол – Прометей № 4 (страница 43)

Еще осенью 1914 года был введен сухой закон. Он был весьма своеобразен и на рестораны 1-й категории не распространялся.

Организованное рабочее движение было парализовано. Обладавший 30-летними традициями профсоюз приказчиков из более чем 1000 членов мог собрать только 30–40 человек. При этом профсоюз в отличие от прочих обладал финансовой базой, позволившей даже купить под офис дом Поповой на перекрестке Белгородской улицы и татарского съезда[255]. Николай Редкозубов от имени Правления размещал в «Астраханском листке» тщетные призывы к солидарности. Взносы люди платили, но не более того. В сентябре 1914 года бастовало 70 бондарей, успешно добившихся повышения зарплаты, но весь следующий год ни одной стачки не было[256].

Напряжение нарастало и в середине сентября в городе произошли массовые беспорядки, устроенные мобилизованными, преимущественно жителями села. В ожидании отправки на фронт молодежь решила провести оставшиеся дни весело. По городу разошлись толпы, певшие песни и игравшие на гармонии. По ходу они интересовались у городовых, почему те собираются отсиживаться в тылу, а не идут на фронт. На Банной улице несколько десятков призывников решили разгромить дом терпимости, расположившийся в частном владении Бокова. Они преуспели, но полиция смогла остановить беспорядки и задержала несколько человек.

«Николай Романов отдает корону своим победителям». Политический плакат времен Февральской революции в России. 1917 г.

Следующая вспышка насилия последовала на пристани, где призывник подрался с персом, торгующим виноградом. К персам имелось предубеждение, и толпа разнесла рынок. Дальше, разрастаясь поминутно, она перешла к немецким магазинам, принадлежавшим Шмидту, Рейнеке, Мейзеру и Фиту, торговавшим мукой, магазину платья Линде, магазину «Граммафон» на Никольской улице, магазину Зингера на Шоссейной улице, посудному магазину Шлейна и магазину платья Скопелетте.

Порыв быстро охватил весь город. Громили магазины, независимо от национальности владельца. В беспорядках участвовали русские, татары и даже немцы. Пострадало кафе Шарлау, обувной магазин Фабрикантова, часовая лавка Шубова – всего 41 магазин на Пристани, ул. Никольской, Набережной Кутума, ул. Полицейской, ул. Б. Демидовской, ул. Московской, ул. Сапожниковской и на Селенских Исадах. Погромы продолжались два дня. Было арестовано 126 человек, не считая десяти подростков.

Если во второй половине 1914 года забастовки полностью прекратились, то уже в следующем году начинается некоторое оживление.

В мае 1915 года с требованием улучшить питание бастовали 146 батраков в Никольском Царевского уезда. В июне приостанавливали работу тридцать болдинских грузчиков. В августе свыше ста работников трамвая бастовали, добиваясь повышения зарплаты, но зарплату не повысили, а лидеров уволили[257].

В 1916 году бастовали бондари. В январе в стачке участвовало 148 человек и 3 предприятие, в феврале – 216 человек и 6 предприятий, в июле – 40 человек и 1 предприятие, в августе – 316 человек и 11 предприятий. Стачки продолжались 2–3 дня и в целом не были успешны[258].

Наконец, в январе 1917 года прекращали работу несколько десятков бондарей, а в феврале около двухсот работников пароходного общества «Волга». К рабочим приходил исправник, побеседовал, и стачка прекратилась. В общем, ничего не предвещало кризиса[259].

В марте 1917 года из далекого Петрограда пришла телеграмма об отречении Николая II. Под окнами губернаторского дома собрались внушительные полторы тысячи человек. Соколовский вышел на балкон и сказал: «Господа, поздравляю вас с новой жизнью (крики „ура!“). У нас теперь новое правительство, назначенное избранниками народа! Я слуга нового правительства и буду исполнять то, что мне прикажут!».

Спустя полтора часа взявший на себя управление гарнизоном бывший командир 156-го пехотного полка полковник Маркевич сообщил руководству Думы, что он арестовал Соколовского. На полковнике красовалась красная ленточка, как и на стоявшем рядом с ним атамане Астраханского казачьего войска Иване Бирюкове. Через пару дней лучшие люди города провели митинг в Болдинской степи, рядом с Покровской церковью, в память героев революции, павших за свободу. Наступало новое время.

Куренышев Андрей Александрович,

доктор исторических наук, старший научный сотрудник Государственного исторического музея

«Пугачевщина» и Пугачев в оценках историков

В отечественной историографии «пугачевщина», то есть восстание или даже крестьянская война под руководством Е.И. Пугачева получило достаточно громкое звучание даже во времена господства феодально-крепостнической системы, строя, как считали некоторые исследователи. В этом году исполняется 250 лет с момента начала этого грандиозного события в истории нашей страны, многих ее народов, не только этнических русских, но и украинцев, народов Поволжья, Урала и Западной Сибири. Пятьдесят лет назад в СССР отмечалось двухсотлетие Крестьянской войны. Тогда «пугачевщина» однозначно рассматривалась как проявление «классовой борьбы крестьянства с феодально-крепостническим гнетом»[260]

«Под понятие „крестьянские войны“ в России обычно подводили три крупных крестьянских движения: 1606–1607 гг. под предводительством И.И. Болотникова, 1667–1671 под предводительством С.Т. Разина, 1773–1775 под предводительством Е.И. Пугачева», – писал Л.В. Черепнин.[261] Черепнин отмечал, что ряд исследователей причислял к крестьянским войнам и движение, возглавлявшееся донским казаком К.А. Булавиным начала XVIII в. Продолжая анализировать историографию крестьянских движений, Черепнин отмечал, что: «Под крестьянскими войнами обычно подразумевают наиболее крупные массовые вооруженные выступления крестьян».[262] Он же перечислил несколько крупнейших выступлений такого рода в ряде европейских стран: Жакерию во Франции, восстание Уота Тайлера в Англии, гуситские войны в Чехии. Ну и конечно, знаменитую тем, что о ней написал один из основоположников марксизма Ф. Энгельс, крестьянская война в Германии.

«Пугачев в заключении в Москве». Гравюра по рисунку де Мальи. Январь 1775 г.

О методологии исследования истории крестьянских войн в СССР и за рубежом мы будем писать и в дальнейшем, касаясь общих и отдельных сторон событий истории и их оценок в историографии «Пугачевщины», как наиболее выдающегося проявления самодеятельности масс народа, далеко не самого развитого в экономическом и культурном отношении региона страны (Поволжье, Урал и часть Западной Сибири). Пока же отметим, что Л.В. Черепнин, бесспорный лидер в изучении истории России периода феодализма, не был специалистом в истории крестьянства и крестьянских восстаний и писал вступительную статью к упомянутому сборнику, так сказать, по должности, а не в соответствии со своей научной специализацией. К тому же, нельзя не отметить того факта, что он принадлежал к той плеяде ученых так называемой «старой», дореволюционной школы, которых, если можно так выразиться, насильственно «обратили» в марксизм в ходе репрессий и гонений не только со стороны государства, но и ученых-историков, так называемой школы Покровского…

По этой причине статья Черепнина изобилует упоминаниями о классовой борьбе крестьян против крепостничества и прочего феодально-помещичьего гнета. Как мы писали в одной из статей: «В большинстве случаев использование „марксистской методологии“ с 50-х годов советскими историками представляло собой механический подбор соответствующих цитат классиков и простейших логических схем, упоминании о классовой борьбе и прочие формальные вещи»[263]. В скором времени легально и полулегально стало возможным протаскивать в советскую историографию наработки западных историков и социологов, например концепцию Пайпса о тотальном рабстве всех жителей России и ее окрестностей по отношению к государственной, самодержавно-крепостнической власти. Кроме Пайпса нелишне будет вспомнить и о так называемой школе «анналов», сводившей исторические сюжеты к бытовым коллизиям, выкидывая из истории политические аспекты развития или сводя их к деяниям отдельных выдающихся личностей или отдельных систем, например, университетов, папства, а также основополагающих для Запада документов вроде «Великой хартии вольностей».

В том же году, когда вышел в свет упомянутый сборник в Уфе прошла конференция под названием: «Участие народов в крестьянской войне 1773–1775 гг.». Тезисы докладов ее участников были опубликованы в Уфе в 1974 году. Автором доклада «Крестьянская война под предводительством Е.И. Пугачева – крупнейшее событие классовой борьбы в России XVIII в.» Был В.И. Буганов. Сугубо классовый подход к большинству исторических событий, свойственный, кстати говоря, историкам школы Покровского, звучит в тезисах Буганова с удивительной отчётливостью. Птенцы гнезда Покровского отличались конечно от благовоспитанных историков пост сталинского периода. Вульгаризацией и примитивной социологизацией они не увлекались. Покровцы, одержимые пафосом революции видели их во многих классовых столкновениях. Особенно повезло, естественно, крестьянским войнам Г.Е. Меерсон полагал, что в восстаниях Разина и Пугачева мы имеем дело с ранними буржуазными революциями. Нелишне напомнить, что версию о крестьянство как социального заменителя в поздних буржуазно-демократических революциях озвучивал никто иной, как Г.Е. Зиновьев. Зиновьев считал признание Лениным и большевиками особой роли крестьянства, его союза с рабочими одной из характерных черт ленинизма! Сталин заставил Зиновьева отказаться от этой концепции, признав, что главным в ленинизме является учение о диктатуре пролетариата. Судьба Меерсона в связи с подобного рода коллизиями внушает большую тревогу. В 1937 г. Г.Е. Меерсон был расстрелян как троцкистско-зиновьевский заговорщик, а не как проводник вульгарно-социологических теорий исторического развития. К теоретическим перлам периода господства М.Н. Покровского и его школы можно отнести и тезис о зажиточно-казацко-крестьянской верхушке в руководстве восстанием, будто бы изменившей крестьянскому делу и предавшей народного вождя Емельяна Пугачева.