Альманах колокол – Альманах «Российский колокол» №3 2024 (страница 24)

Экономистов не было? Или патриотов своей страны не было? Аль другая цель у правителей тогда была? Другая цель…

«По причине»… По причине… Вот свет и газ грозятся отрезать, а у него только спасительный НЗ и остался. Всё выгреб… выгреб-бла… бля, жопастенькая, пока он огород у бабы Дарьи копал. Сот десять, не менее. Дом крайний, земля у неё не меряна… Пришёл с работы с бутылкой, булкой хлеба и килькой-консервой… стервой… А стервы-то уже и след простыл. На иномарке подъезжали… Соседка Валентина ви-дела… ви-де-ла. Де-ла… де-ла… А чё было не позвать? Помог бы собрать и погрузить – глядишь, хоть бы чего-нибудь из ценного оставил бы. Цен-но-го бы… оставил.

Пётр Сидорович вдруг неожиданно резво поднялся с жалобно скрипнувшего стула, дошёл до плательного шкафа, опустился на колени и пошарил внизу, нащупал шляпку небольшого гвоздика, потянул. Что-то мягко шлёпнулось, и Пётр Сидорович понёс к столу свёрток в серовато-белой материи, бывшей, вероятно, когда-то куском старой простыни. Он нервно развязал тугую затяжку узла и стал бережно выкладывать содержимое на стол. «Хоть это-то, прости, Господи, не увезла…» Семейные реликвии Пётр Сидорович Иванов берёг свято. Хотя вот за орден Великой Отечественной войны Витька-шельмец, соседский оболтус, говорит, до тысячи «зелёных» можно выторговать. Медаль «За храбрость»… говорят, за две стодолларовых бумажки можно отдать. «За победу над Японией» – отец войну под самый конец прихватил…

А дедовскую «будёновку» мать не уберегла… Мыши сгрызли. Вздумала она в ней семена до весны хранить. Жаль. Сколько в ней Петька саблей деревянной и прутком из толстой проволоки чертополоху порубал, сколько голов подсолнухам снёс. Сколько тык… тык…ов истыкал, пока от отца костылём по горбу не схлопотал.

Ушёл батяня… В первый год этот – пе-ре-стро-еч-ный ушёл. Сгорел. От думок и сгорел. С горя… «Такую страну просра…» – так батяня и прошептал, уходя… Вот тогда, закрыв отцу глаза и подвязав бинтом острый подбородок, чтобы рот у покойного не щерился… и запил Пётр Сидорович в первый раз. Сразу после похорон… неделю. Думал, либо с ума сойдёт, либо от водки сгорит… горит… печёт. Печёт душеньку и боль, и горечь, и обида. «Не-е-е, не продам… В долг возьму у Витьки-оболтуса, отдам потом».

Рука медленно потянулась к старинному серебру. Три тонкостенных стопки. «Под-хо-рун-же-му… Сидорову Ивану Петровичу… за участие в туркестанском походе». Рюмка на тонкой витой ножке. «Хорунжему… за джигитовку в 1905 году…» «Хорунжий… хоругвь, знамя, кажется… – пьяно размышлял Пётр Сидорович, – под-хору-говью… значит, под знаменем. Выходит, зна-ме-но-но-сец, – решил Пётр Сидорович и удовлетворённо крякнул: – Странно, однако, в 1905-м… – и за джигитовку?»

Он неуверенно и с сомнением покрутил тяжёлой непослушной головой и взял в руки сосуд, похожий на большой серебряный фужер или небольшой кубок. Ножка высокая, гранёная. «За личную храбрость и преданность Государю… есаулу… 1916 год?»

«И в новом венке революций грядёт… шестнадцатый год», – В. В. Маяковский. В школе проходили, помню. Всё помню. Не знаю только, зачем всё помню… Потому и… Нет, это тоже нельзя. Это – История… И моя тоже». А это что за штуковина с выпуклыми потёртыми боками и с петелечкой на тонкой шейке, изогнутой набок, вероятно, для удобства пользования? Сверху выпуклая крышечка на защёлке. Вероятно… та-ба-кер-ка». Пётр Сидорович отодвинул её в сторону, осторожно сложил семейные реликвии в старую серую тряпочку и, пару раз пошатнувшись, отнёс на прежнее место.

Табаком он не пользуется. Сигаретами дешёвыми обходится… Пачка – на три дня. «Таблетки в ней хранить, что ли» И, прежде чем открыть, решил протереть табакерку от пыли и налёта времени и увидеть её настоящий блеск. Неужто и в самом деле серебряная?

Пётр Сидорович взял в руки шерстяной носок не первой свежести. Понюхал его и неожиданно чихнул. «Да, дожил… носки постирать некогда». Однако ничего более подходящего, чтобы заставить заблестеть металлическую табакерку, под рукой не оказалось. «Манжетка, кажется, почище», – невесело подумал Пётр Сидорович и, взяв вещицу в слабую левую, стал нетвёрдой правой тереть её выпуклые бока. «Интересно, сколько за неё могут дать, если и в самом деле серебряная?»

Шерстяная ткань проявила местами серебристую поверхность табакерки. «Смотри-ка, и впрямь серебряная. Старинная, видать… Интересно, кому она принадлежала и почему её кто-то сохранил?»

Пётр Сидорович, рассматривая засеребрившуюся поверхность, не сразу обратил внимание на какое-то непонятное, похожее на тараканье, шуршание внутри табакерки.

«Вот те на! Неужто и туда забрались? И чем они там питаются? Этого мне только не хватало». Пётр Сидорович осторожно над мусорным ведром отодвинул защёлку с выпуклой крышечки… Бойкое существо, похожее на чёрного сверчка, выпрыгнуло из табакерки, встало на задние ножки, крутанулось вокруг оси и скрипучим, как бы проржавевшим, голосом негромко проблеяло:

– Чего-с изволите-с, господин хороший?

Тяжёлыми замутнёнными глазами Иванов поглядел, поглядел… на выросшую уже со спичечный коробок живность, похожую на маленького старого козла-доходягу со свалявшейся от долгой зимовки шерстью. Потом он неуверенно подтянул указательный палец к большому, сложил «щелчок»…

– Развелось вас здесь… «семейников»!

Но – то ли палец его не послушался, то ли кто его отвёл в сторону – щелчка не получилось, рука сорвалась с локтя. Иванов качнулся и рухнул было головой в салатницу, но что-то мягкое подхватило его голову, взяло за плечи, выпрямило, чуть потрясло и поставило вертикально.

– Ты кто? – Иванов тем же пальцем ткнул в сторону существа и почувствовал, как палец упёрся во что-то непроницаемое.

– Я? Чёрт! – Существо крутанулось на одной ножке, притопнуло, словно копытцем, другой и уселось на пачку сигарет.

– Выпить… хочешь? – Иванов потянулся к бутылке с мутноватой жидкостью.

– Никак нет-с. На службе не употребляем-с.

– И у кого же ты на службе?

– У вас, господин хороший!

– У меня?! Тогда – пей!

Чёртик живо, словно только и ждал этого приказа, спрыгнул с пачки, обмакнул свой длинный-предлинный, словно у крысы, хвост в самогонную лужицу, оставшуюся от опрокинутой Ивановым четвёртой стопки.

Чёрт снова уселся на пачку сигарет, положив ногу на ногу – так ему было удобнее не придавить хвост, – взял его передними лапками и стал медленно посасывать, как будто он с похмелья выцедил перед этим кружку пенистого пива, увлажняющего своими божественными парами воспалённые с похмелья ноздри, и теперь с жадностью и наслаждением покусывает и посасывает вялыми губами жирненькую, пахнущую морской, а может, простой солью спинку высушенной на жарком летнем солнце тараньки.

– Так, значит, говоришь, служишь? Это хорошо. А я вот без службы остался, без работы, значит… Хорошо служишь? Я хорошо работал… Одних грамот посчитать – вот эту комнату обклеить можно. Ха! И обклею. Вместо обоев. Бывший ударник труда… Иванов Пётр Сидорович сэкономил затраты на ремонт своей квартиры… – Иванов хрустнул лежалым сухариком, но зубы не взяли самосох. Иванов чертыхнулся с употреблением чисто русского лексикона и положил самосох в ещё оставшуюся на столе священную жидкость – пусть отмокает, да и добро не пропадёт.

– Точь-в-точь как ваш прапрадедушка! Тот нас, чертей, почём зря честил.

– А ты откуда это знаешь? Я и то не знаю…

– Да я у него служить начинал.

– Ну и как он?

– Отчаянный был рубака! А нас, чертей, почём зря походя крыл и непотребно называл. А чуть зашалишь – сразу крестным знамением осенял, не разгуляешься…

– А дедушка?

– Дедушка… всё правду искал, – не то с одобрением, не то с сожалением произнёс чёрт и поперхнулся.

– Выпивал?

– Выпивал… но только чуток, по праздникам с сотоварищами его по правдоискательству. Сам себе запрет на употребление зелья наложил.

– Виделся ты с ним… потом?

– Да один разок только. Дык он меня не признал, видать. Будто по крысе, из маузера пальнул по мне, а потом – по бутылке: вдребезги! Не верил он ни в Бога, ни в чёрта. Он меня и загнал в табакерку… – Чёртик пьяно залился слезами. – Сколько лет ни дьявольского, ни Божьего света не видел, в обществе не появлялся… Обидно всё-таки: вот он я, чёрт и вся моя чертовщина, рядом с вами. Только возьми бутыль, чёртдырахни два-три стакана, достань табакерку, сверни козью ножку, затянись поглубже – тут я и появлюсь.

– А отец мой – что? Как он тебе?

– Замечательный был человек. Не клял меня, не ругал, крестом не осенял… Скучно, правда, но спокойно эти годы я прожил. – Чёртик грустно помолчал, словно вспоминая и переживая прожитое. – Только последние десять лет прошлого столетия стал он меня беспокоить… И то, нет, не оскорблениями, не поношением каким-либо. Придёт, бывало, домой расстроенный – чехарда там у вас в обществе какая-та началась – пе-ре-строй-ка. Что за чёрт, говорит, ничего не пойму… Все заводы работают, все колхозы-совхозы работают, а… а ничего не достанешь. Куда всё подевалось? Чертовщина какая-то, говорит. А мне-то каково? Я ведь не при делах. Я ведь ни словом, ни делом в этом не участвовал. Это вы там у себя без нас, чертей, сами накуролесили. Как там древние говорили: «Ищите, кому выгодно…» А потом ещё почище, говорит, реформы… Тут уж он совсем было скис. Места себе, говорит, найти не могу. Жрать скоро нечего будет! Домой приходил злой, расстроенный. Если казённой не разживётся, самогончику нагонит, выцедит сквозь зубы «гадость эту»… Это он так её называл, не любитель был он раньше выпить. Чертыхнётся – так, беззлобно – пару раз, полпачки «Примы» высадит, заплачет, бывало… И всё просит, чтобы я, Змий Зелёный… Ну какой я Змий? Какой Зелёный? Я ведь чёрненький! В общем, просит, чтобы я ему зелёных бумажек выдал… мно-го! А он мне за это душу продаст. Дескать, всё равно она никому не нужна теперь на этом свете.