Алла Матыченко – История со счастливым концом. Возвращение (страница 1)
Алла Матыченко
История со счастливым концом. Возвращение
Глава 1. Восток – дело тонкое.
Восточный базар…вы когда-нибудь бывали здесь?
Для путешественника из далеких земель восточный базар являет собой смесь ярчайших впечатлений. Конечно же прежде всего это какофония звуков, которые как шум моря накатывают задолго до того, как переплетенье улочек южного города вынесет тебя на базарную площадь.
А потом, будь ты даже готовым ко всему бывалым путешественником, восточный базар обязательно захватит тебя в плен, закрутит, завертит и пусть не надолго, но растворит в своей пестрой многоголосице, суматохе и толкотне.
По базарной площади в час, когда день только начинается и до Часа Дневного Зноя еще есть почти полдня, металась кошка. Она проскакивала между ногами верблюдов и осликов, перепрыгивала через тюки и корзины, ухитрялась в последний момент прошмыгнуть мимо базарных мальчишек и злющего торговца лепешками.
Ей не было дела до запахов жаренного мяса, до тычков и пинков базарного люда и лая местных собак. У кошки была цель – она искала своего человека. Или его запах, или пусть хотя бы крошечный его отголосок, принесенный проказливым ветерком.
Но нет, за то время, что кошка квартал за кварталом, вот уже сутки обыскивала этот город, нужного запаха она так и не нашла.
Тьма. Вязкая, всепроникающая и единосущая. Это все, что успевает отметить сознание прежде чем снова в ней раствориться.
Проходит лишь миг или целая вечность пока сознание снова начинает ощущать себя отдельно от этой тьмы.
Ощущения в конце концов приобретают более осознанную форму и становятся мыслями. Те очень просты, почти примитивны. Самая цепкая из них о том, что телу надо устроиться поудобнее. Ее нагоняет другая мысль о том, что тело испытывает жажду и боль. БОЛЬ! Она врывается яркой вспышкой и тьма небытия растворяется в ней.
Существо, которое начинает осознавать себя отдельно от тьмы беспамятства благодаря именно этой невероятной боли какое то время пытается от нее же и спрятаться, снова растворившись в небытие, но новая волна боли не позволяет это сделать.
Потом на существо обрушивается ледяной поток и боль на какой-то миг отступает. Но на смену ей приходят новые ощущения, заполняющие собой все пространство, в котором вязнет сознание этого существа.
Тьма начинает слабеть, становиться все прозрачнее и существо начинает различать то, что воспринимается им как СВЕТ. Того становится больше, и он начинает приобретая формы и значения.
Только эти значения существу недоступны. Все его попытки сосредоточится на осмыслении окружающего заканчиваются вихрем разноцветных точек, врывающимся в едва начинающее оживать сознание.
Однако время идет и существо вдруг осознает, что может различать звуки. Те настырно прорываются, какое-то время смешиваясь с круговертью плывущих точек, а потом вытесняют их и становятся тем главным, что заполняет сознание.
В какой-то момент существо начинает выделять из общего шума отдельные звуки, которые в конце концов определяются его сознанием как слова.
Потом кроме звуков появляется много ярких цветных пятен. Откуда-то приходит понимание, что и звуки и пятна очень важны, но снова наваливается боль и мир гаснет.
– А я говорю, что не собираюсь платить за эту дохлятину.
– Но господин, вы же сами видели, он всего лишь отключился. Сейчас я плесну на него водички и он оживет.
– Ты его еще и ногой попинай для верности. Нет, это не товар, протухший ящер живее его.
– Господин, господин, смотрите, он зашевелился и пытается повернуться на бок. Это хороший товар. Молодой, здоровый мужчина.
– Здоровым, после того, как твой дурак брат проломил ему своей дубинкой череп он теперь вряд ли станет. Ну да ладно, шмуль с вами, я его заберу. Плачу три серебрика.
– Такой хороший беспамятник стоит не меньше злотика. Вы же не обманите нас, господин?
– Злотик стоит раб, а не его труп. Забирайте те деньги, что вам дают и проваливайте.
Две тени в грязных лохмотьях недовольно ворчат, но став богаче на три серебряные монетки растворяются в темноте ночи. Нога в мягком сапожке пихает в бок лежащего на мокром полу человека и тот протяжно стонет в ответ на вспышку боли.
– Надо же, и в правду оживает, – говорит толстяк, с лицом, покрытым такой плотной сеточкой морщин, что кажется, будто его обладатель все время улыбаясь радостно щурится.
Он хлопает в ладоши, подзывая так слугу и указав на лежащего снова без признаков жизни человека приказывает привести того в надлежащий вид к утру. Тьма снова заполняет все, но на этот раз она не такая вязкая, она уступает. Тогда обрывки картинок и осколки образов начинают заполнять сознание. Человек, лежащий на полу стонет и шевелится, пытаясь придать своему измученному болью телу чуть более удобное положение.
На рассвете солнце еще не такое злое, каким оно станет днем. Сейчас оно радостно разгоняет ночную тьму и позволяет ветерку пробежаться по пыльным улицам просыпающегося города. Ветерок рад свободе и шаля заглядывает всюду, где для него найдется хоть самая крохотная щелочка. Утренний ветерок несет прохладу и ему с радостью подставляют лица, открывают окна и двери, впуская туда, куда войти может далеко не каждый, даже будучи готовым заплатить за вход полновесный серебряник. Ветерку весело и любопытно. Он ныряет между полами дорогого халата и вместе с его хозяином оказывается в одном из внутренних двориков, которыми так славятся все дома в Южных землях и на их границе. Внутренний дворик это особое место, это почти сердце дома. Сюда не попадет даже взгляд чужого человека. Здесь могут оказаться только члены семьи или очень близкие друзья, которых проводит сюда сам хозяин дома в знак высочайшего доверия и расположения.. Попасть в такой дворик можно только из дома, который окружает его от любопытных глаз со всех сторон. Ветерок пробежался вдоль стены, запутался в пригоршне соломы, оставленной на земле и замер. Если бы ему было позволено, то ветерок бы удивился. Этот внутренний дворик совсем не походил на те десятки двориков, куда сегодня он уже заглянул. Здесь не было ни ярких цветов, ни ковров, вынесенных чтобы они проветрились, ни веселого фонтана. Дворик был длинным, неприбранным и очень скучным. По крайней мере для веселого ветерка. Для него здесь нашлась лишь одна забава – прошмыгнуть среди нескольких десятков людей, сидящих и лежащих вдоль одной из стен. Ветерок пробежался, теребя их волосы и одежду, но никто из людей ему не обрадовался, не подставил лицо, не засмеялся, когда он играя взъерошил кому-то из сидевших волосы. Люди были тихи и если двигались, то ветерку казалось, что делали они это словно во сне. Хотя не могли же они все спать с открытыми глазами?
Еще разок пошуршав на прощание соломой ветерок метнулся к дверям, взметнул, схулиганив, полы одежд какой-то давно не молодой абби, которая так забавно запыхтела, пытаясь выпутаться из многих слоев тончайшей ткани, и умчался по своим делам, унося с собой на память об этом дворике чуть-чуть его ароматов. А внутренний дворик дома уважаемого владельца складов и конюшен Ваалилла Синови остался на месте и продолжил жить своей обычной, незатейливой жизнью. Люди продолжали сидеть у стены и, судя по всему готовы были сидеть так до конца мира. В углу под навесом поставили стол, за которой тут же уселся остроносый человечек, такой смуглый и верткий, что сравнение со зверьком змеегрызом, напрашивалось само собой. Человек раскрыл небольшой плоский ящичек и стало понятно, что он готов записывать все, что сочтет нужным записать его хозяин – уважаемый Ваалилл Синови. В другом углу двора толпился десяток вооруженных мужчин. Судя по их одеждам и оружию в из обязанности входило приглядывать за соблюдением порядка в этом уголке города. Хозяин дома в это время приветствовал всех, кто нашел время (и деньги, ибо за вход сюда платили по одному серебрянику с человека) посетить его скромный дом и воспользоваться его услугами посредника в деле найма работников.
Гости, а их кроме знакомых ветерку тучного, но очень подвижного мужчины и крупной, громогласной женщины укутанной в легкие шелковые одежды, подошедшие больше молоденькой девушке, было восемь человек. Входя во двор они кивали на приветствия хозяина и шли дальше, прохаживаться вдоль группы мужчин, замерших у стены. Иногда внимание кого-то из гостей привлекал один из сидящих и тогда по приказу хозяина дома тот поднимался, поворачивался, позволяя себя лучше разглядеть, а потом снова усаживался и замирал. Дворик не первый раз видел все это и знал, что к своим гостям хозяин относится по разному. Одним он просто кивал, приветствуя, к другим подходил и обменивался парой-тройкой фраз, а рядом с некоторыми оставался надолго. Тогда он менялся и превращался в радушного и заботливого дядюшку, готового на любые жертвы, лишь бы его гости были довольны. Сегодня его особого внимания удостоилась та самая укутанная в лёгкие шелка горообразная абби. Ее голос, обращенный к спутникам, хозяину дома и, наверное ко всему миру раздавался из той части дворика, где чуть в стороне от остальных у стены сидел сильно избитый человек. Его явно пытались привести в товарный вид и часть ран на теле была наспех замазана сильно пахнувшей мазью, но ссадины и синяки на лице говорили сами за себя. Что касается одежды – так ее просто не было. Как и на остальных бедолагах, сидящих тут, на нем была лишь набедренная повязка, да еще тряпка, намотанная на правую руку.