Алла Краснова – 16 этажей счастья (страница 5)

Ночью я проснулась от того, что он что-то шептал во сне. Я не разобрала слов, но голос был тревожным. Я хотела разбудить его, но передумала. Пусть спит. Пусть видит свои сны. А я буду хранительницей его покоя — так же, как он хранит мой.

Потом я снова закрыла глаза. И мне приснился дождь. Но в этом сне у меня был зонт. И я ждала под ним не одна.

Глава 4

Я посмотрела в глаза Антону и сказала:

— Ты знаешь, я бесконечно тебя люблю, и то, что этот мир принял нас, — это невероятное счастье. Мне кажется, что здесь всё в концентрированном виде, и эта шестнадцатиэтажка — как модель мироздания.

Мы сидели на балконе, и две луны висели так низко, что, казалось, их можно потрогать рукой. Антон улыбнулся, но я видела, что он устал. В библиотеке последние дни было много работы — кто-то привёз целый сундук старых книг из другого перехода, и их нужно было разбирать, сортировать, вписывать в каталог. Он приходил домой позже обычного, пахло от него пылью и чем-то сладким, как бывает только от очень старых страниц. Но глаза его всё равно светились. Он был счастлив. Мы оба были счастливы. И именно поэтому я вдруг подумала: а что, если счастье не заканчивается на шестнадцатом этаже? Что, если оно ждёт на каждом?

— Слушай, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Мы живём на шестнадцатом. Мы были на крыше — это выше. Но мы никогда не были на пятнадцатом. Ни разу. Мы спускаемся вниз, проходим мимо, а там — этаж. Надо бы нам там побывать. Хоть с соседями познакомимся.

Антон отставил чашку с вишнёвым чаем и посмотрел на меня с интересом.

— Ты хочешь пойти в гости к тем, кто живёт прямо под нами? — переспросил он. — Мы здесь уже столько времени, а я даже не знаю, есть ли там кто-то.

— Вот и я не знаю, — сказала я. — Но это даже интереснее. Тайна за дверью.

Он усмехнулся и кивнул. В этом мире мы научились не спорить с желаниями друг друга. Если кому-то хочется исследовать — значит, исследования будут.

На следующее утро Антон ушёл в библиотеку, а я отпросилась у Лики на час раньше. Вернулась домой, переоделась и стала ждать его у двери. Я почему-то волновалась, как перед первым свиданием. Пятнадцатый этаж — это ведь не просто лестничная клетка. Это целый уровень бытия. Шестнадцатый этаж — наш, обжитый, тёплый, с запахом мяты и старых книг. А пятнадцатый — неизвестность.

Антон пришёл ровно в шесть. Он выглядел уставшим, но счастливым — это было его обычное состояние после работы. Глаза чуть припухли от долгого сидения за столом, но улыбка была настоящей.

— Ну что, идём знакомиться с соседями? — спросил он, снимая куртку.

— Идём. Только ты не очень устал?

— Для приключений я никогда не устаю, — он подмигнул мне. — Пошли.

Мы вышли из квартиры и остановились у лестницы. Я посмотрела вниз. Ступеньки уходили куда-то в полумрак, и на мгновение мне показалось, что я снова в том переходе, в Междумирье. Но нет — это был просто наш дом. Две луны уже начали разгораться за окнами на лестничных клетках, и их фиолетовый свет ложился на перила.

— Давай спускаться осторожно, — сказала я. — Не полетим. Пусть будет серьёзно.

Антон кивнул и взял меня за руку. Мы пошли вниз, считая ступеньки. Сначала шестнадцатый, потом полтора — это был технический зазор, где ничего не было, просто бетон и пыль. А потом мы увидели площадку пятнадцатого этажа.

Она отличалась от нашей. На шестнадцатом была одна дверь — наша, оранжевая, с медной ручкой. Здесь же я насчитала четыре двери. Четыре. Они стояли ровно, как солдаты на посту, и каждая была разной.

Первая дверь была синей, выкрашенной яркой масляной краской, которая ещё не успела потрескаться. На ней висела табличка с чем-то, написанным от руки, но буквы плясали и не складывались в слова. Я всмотрелась — иероглифы? Нет, просто каракули. Как будто ребёнок водил рукой, не умея писать, но очень хотел оставить след.

Вторая дверь была зелёной, но не мягкой, пастельной, как другие дома в нашем городе, а ядовито-зелёной, кислотной. На ней не было таблички, но из-под порога сочился свет — не ровный, а пульсирующий, как сердцебиение. Я присела на корточки и приложила ладонь к щели. Тепло. Живое тепло.

Третья дверь была почти чёрной. Не чёрной краской, а тёмным деревом, старым, покрытым лаком, который пошёл рябью. Ручка была бронзовой, очень старой, и на ней кто-то выцарапал букву «М». Я провела пальцем по царапинам. Острые. Недавние.

И четвёртая дверь. Она была приоткрыта.

Совсем чуть-чуть, на толщину пальца. Из щели тянуло воздухом — не тёплым и не холодным, а просто другим. Как будто за ней была не комната, а целая вселенная. Антон подошёл к ней первый и толкнул легонько. Дверь не заскрипела, не захлопнулась — она просто открылась шире, приглашая.

— Зайдём? — спросил он шёпотом.

— Зайдём, — ответила я таким же шёпотом.

Мы переступили порог.

И мир вокруг нас перестал быть лестничной клеткой.

Мы оказались в коридоре. Но не в обычном — в каком-то бесконечном, с мягкими стенами, которые гнулись под пальцами, как ткань. Пол под ногами пружинил, и каждый шаг звучал глухо, будто мы шли по плотному одеялу. Я оглянулась — двери позади уже не было. Был только этот тоннель, уходящий куда-то вперёд, в сферическое свечение.

— Это не квартира, — сказал Антон. Голос его звучал странно — приглушённо, как в ватной комнате.

— Это дорожка, — ответила я. — Куда-то ведёт. Пошли.

Мы двинулись вперёд. Стены переливались оттенками — там, где мы вошли, они были тёмно-серыми, но чем дальше мы шли, тем светлее и ярче они становились. Сначала появился розовый, потом жёлтый, потом бирюзовый. Ткань под руками стала бархатистой, а воздух наполнился запахом ванили и сухоцветов.

А потом дорожка вывела нас в лес.

Я замерла на границе, потому что такого леса я не видела никогда — ни в том мире, ни в этом. Это был лес, сотканный из ткани. Каждое дерево, каждая ветка, каждый лист были сшиты из лоскутов, бархата, ситца, парчи. Стволы — из скрученных полос зелёного фетра, кроны — из кружев и тюля, а вместо коры — тесьма и пуговицы. Здесь росли дубы из вельвета, клёны из атласа, а берёзы были сделаны из белого плюша, и на их стволах чернели нашитые молнии.

И игрушки. На каждой ветке висели игрушки. Маленькие, размером с ладонь или с кулак, но их было так много, что они закрывали небо. Плюшевые зайцы, вязаные кошки, деревянные лошадки на прищепках, куклы из мочала, солдатики из тряпицы. Они не двигались, но у них были лица — нарисованные углём, вышитые нитками, налепленные из лоскутков. И все они смотрели на нас. Не зло. Не добро. Просто смотрели.

— Это как из моего сна, — прошептала я. — Мне снилось такое когда-то. Очень давно, ещё в том мире. Только я думала, что сны бывают только раз.

— Здесь бывает всё, — сказал Антон тихо. — Даже сны из детства.

Я не удержалась. Сделала шаг, другой — и побежала. Не потому, что надо было куда-то спешить, а потому, что ноги сами понесли меня по этому тряпичному лесу. Я прыгала с кочки на кочку (кочки были из набитой ватой мешковины), я гладила стволы (шершавые, приятные), я даже поцеловала одну тряпичную шишку, свисавшую с ветки. Мне было так радостно, что слёзы выступили на глазах. Я смеялась, кружилась, размахивала руками, и игрушки на ветках тихо позвякивали пуговицами в ответ.

— Анфиса, ты как ребёнок, — сказал Антон, догоняя меня. Он улыбался, но я заметила, что его улыбка была не такой открытой, как обычно.

— А разве мы не должны иногда становиться детьми? — спросила я, останавливаясь. — Мы же пришли за счастьем. А разве детство — это не чистое счастье?

— Детство — это сложное счастье, — ответил Антон. — В нём есть не только радость, но и то, что потом болит годами.

Он пошёл вперёд, внимательно разглядывая ветки. Я шла за ним, и моё сердце уже не прыгало от восторга — в нём появилась тревога. Почему он так смотрит? Что он ищет?

Антон остановился под деревом, которое было выше всех. Его ствол был сшит из джинсовой ткани, а крона — из десятков разноцветных носовых платков. На ветвях висело особенно много игрушек: самолётики из фетра, кораблики из картона, какие-то фигурки животных, сшитые грубыми стежками. И среди них — маленький тряпичный пистолет. Чёрная ткань, жёлтый шнурок вместо курка, на рукоятке нашита красная пуговица — наверное, кнопка выстрела.

Антон потянулся к нему. Я видела, как дрожит его рука. Он снял пистолет с ветки очень осторожно, как будто боялся, что тот рассыплется. И замер.

Улыбка сползла с его лица. Совсем. Я подошла ближе и увидела, что его глаза стали влажными.

— Что случилось? — спросила я тихо.

Он сжимал этот тряпичный пистолет так сильно, что побелели костяшки пальцев. Я никогда не видела его таким — потерянным, будто время для него остановилось и отмоталось назад, куда-то в другую жизнь.

— Мне кажется, — сказал он голосом, который я едва узнала, — что мы здесь не только за счастьем. Но и чтобы прорабатывать детские травмы. Чтобы стать ещё счастливее. Понимаешь, когда-то я просил такой пистолет у отца. Точно такой же, из ткани. Я нашёл его в журнале, вырезал картинку и приклеил на стену. Я говорил отцу: «Купи, это же недорого, это же просто игрушка». А он сказал, что даже такая игрушка слишком дорога. Что у нас нет денег. Я вырос, я забыл об этом пистолете. Но вот он. Висит здесь. Ждёт меня тридцать лет.