Алла Белолипецкая – Следователь по особо секретным делам (страница 58)

«Коля даже не спрашивает, как Александру Николаевичу это удалось, – подумала Лара. – Впрочем, у композитора и при жизни репутация была еще та!» Она и сама ничуть не удивлялась тому, что они плыли теперь вот так – на воздушном океане, без руля и без ветрил.

– Благодарю за высокую оценку моей помощи, – сказал Александр Николаевич. – Но дом в Большом Николопесковском переулке – он больше уже не мой дом. Да и сам переулок называется теперь иначе. Так что я доставлю вас туда, где вам выгоднее всего будет перейти – с учетом ваших дальнейших целей.

– Так вы и о наших целях знаете?

Композитор одарил Николая длинным взглядом – испытующим и, как Ларе показалось, сочувственным.

– Мне многое открыто, – сказал он. – Но я не имею права вмешиваться существенным образом…

Он снова умолк – и опять поглядел на своего родственника: с таким выражением, словно хотел бы сказать ему что-то, но был связан обещанием помалкивать. Так что Лара собралась уже сама обратиться к Александру Николаевичу – спросить прямо, что именно тот утаивает от них? Но – не успела этого сделать: в изумлении воззрилась вниз.

Прямо на крыше театра произрастал огромный дуб: кряжистый, ветвистый, с листвой непонятного цвета – то ли пожухлой, то ли просто приобретшей бронзовый оттенок в неестественном свете этого мира. И прямо к его вершине – к широкой кроне – их воздушный шар теперь и летел.

– Здесь мы с вами распрощаемся, – сказал Александр Николаевич. – Надеюсь, вы спрыгнете удачно.

– Что? Что? – Лара и Николай произнесли это почти в один голос, повернувшись к композитору – который, похоже, решил над ними подшутить.

Но никакими шутками тут явно и не пахло.

– Я не смогу посадить этот летательный аппарат здесь, – сказал Александр Николаевич. – Да, откровенно говоря, нигде его не смогу посадить. Мне он не принадлежит. Я должен буду его просто оставить. И куда уж этот монгольфьер полетит дальше – не моя забота. А вам придется спрыгнуть, как только я велю.

– Вы что же – хотите, чтобы мы потом с дуба рухнули? – спросил Николай – вроде как насмешливо, но всё-таки с ноткой беспокойства в голосе. – Дерево-то очень высокое! Даже если мы сумеем благополучно на него перебраться, как мы станем спускаться вниз? Нет ли другого способа доставить нас вниз?

– Другого способа нет. Но не волнуйтесь: когда вы окажетесь на ветвях, вам нужно будет лишь держаться покрепче. А дальше – я всё устрою. Главное для вас – перебраться на крышу и отыскать окно. Оно будет похоже не на чердачное оконце, а скорее на иллюминатор в корабельной каюте.

– Круглое окно? – спросил Николай.

– Оно было круглым, когда я видел его в последний раз. Здешний мир – тут ни за что ручаться нельзя. По идее, вы должны будете это окно открыть и проникнуть внутрь здания. И это будет ваш переход.

– По идее? – Беспокойство в голосе Николая зазвучало совершенно отчетливо. – То есть, мы через него можем вернуться в наш мире, а можем – и не вернуться?

– Я искренне надеюсь, что вы вернетесь. – Композитор бросил взгляд за борт гондолы, которая плетеным боком уже почти касалась дубовых ветвей. – А теперь – вам пора! Прыгайте! Сейчас же!

К удивлению Николая, который совершил прыжок первым, ветки дуба словно бы образовали под его ногами прочный настил. Лара прыгнула за ним следом, и он поймал её, а потом аккуратно опустил на переплетающиеся ветви.

Композитор на миг свесил за борт голову – удостоверился, что их спуск прошел благополучно. А после этого лишь коротко взмахнул на прощание рукой – никаких слов не произнес. И воздушный шар снова взмыл вверх – резко и внезапно, точь-в-точь как возле Сухаревой башни. Николай и Лара успели только изумленно вздохнуть – а от монгольфьера остался уже один только темный контур в сером небе.

Впрочем, а имелось ли оно здесь и в самом деле – это небо? Оно могло быть таким же иллюзорным, как и тот дуб, на который они с Ларой перебрались. А то, что дуб представлял собой абсолютную иллюзию, они уразумели немедленно. Поскольку, едва только великий композитор отбыл на воздушном шаре, дуб этот начал вдруг понижаться – уменьшаться в размерах. Он словно бы втягивался в крышу театра (А театра ли?), которая очень скоро оказалась прямо возле их ног. Фигурные листья красиво раскинулись по ней, образуя подобие гобелена – на который они с Ларой тут же и переступили.

И сразу же дерево (якобы дерево) пропало – как давеча пропали мешки с песком, закрепленные на гондоле воздушного шара. Дуб даже не растворился в воздухе: впечатление возникло такое, будто его тут никогда не и было. Да и не могло быть! Не растут раскидистые дубы на театральных крышах – ведь не висячий же это был сад Семирамиды, в самом-то деле.

– Ну, – сказал Николай, – идем искать тот иллюминатор! Или что-то похожее на…

Он не договорил: осекся на полуслове. И похолодел – потому как заметил, какое выражение застыло на Ларином лице. Девушка глядела не то, чтобы отрешенно – лицо её отображало что-то нездешнее. Другого слова Николаю просто в голову не пришло. А как она смотрела на него! Серые её глаза выражали вину и сожаление. Но вместе с тем мечтательное выражение так явственно проступало в её взгляде, что у Скрябина скрутило желудок – как если бы он впервые за всё время пребывания в сведенборгийской Москве испытал приступ голода.

– Что случилось? – спросил он, перейдя отчего-то на шепот – и уже отлично понимая, что. – С тобой всё в порядке, я надеюсь?

– Со мной всё будет в порядке. – Девушка шагнула к нему и с такой нежностью провела ладонью по его лицу, что у Николая чуть в тот же миг не разорвалось сердце – слишком уж хорошо он понял: то был жест прощания. – Я найду здесь свое место. Обязательно найду. – А потом, после кратчайшей паузы, она прибавила: – Прости меня, пожалуйста, Коля.

– Это что же ты надумала? – Он схватил её за плечи и даже слегка встряхнул. – Решила не возвращаться? Остаться тут? Да ты ополоумела, что ли?

Он рассчитывал: его грубость возмутит её. Но нет: Лара улыбнулась ему – кривовато и печально.

– Я очень тебя люблю, – сказала она. – Но я просто не могу вернуться туда. Не могу, и всё тут. Уверена: и ты не сможешь перейти, если я попробую пойти с тобой вместе. А без меня – у тебя всё получится. Ты одолеешь Ганну. И сделаешь так, чтобы Василий Комаров не выбрался из ада.

– Ну, уж нет! Дудки! Без тебя у меня ничего не получится!

Теперь Николай уже почти кричал – и во многом из-за того, что боялся закричать от ужаса. Лара, которая никогда прежде не говорила ему, что любит его, теперь произнесла это так просто, так легко! И как она могла после этого бросить его?!

Он мог бы напомнить ей о её родителях – которые жили в одном из райцентров неподалеку от Москвы. Мог бы сказать, что её переселение на территорию теней они воспримут однозначно – как самоубийство. Да и как он станет рассказывать им о том, куда подевалась их дочь? Но он подозревал, что его доводы не подействуют. Что-то произошло в городе призраков с девушкой, которую он любил. И Николай считал, что повинен в этом тот человек, который её сюда отправил – Федор Великанов. Так что – старший лейтенант госбезопасности снова дал себе зарок: «Убью его».

Однако мысль эта не принесла ему никакого облегчения. Лара, которую он всё еще держал за плечи, при его последних словах выскользнула из его рук. И произнесла – голосом словно бы отдаляющимся:

– Я уверена, что без меня в том мире обойдутся все. Включая тебя – хотя, наверное, сейчас ты думаешь иначе.

– Ну, ладно, – сказал Николай. – Я тебя очень хорошо понял.

И он уселся прямо на железный настил крыши – по крайней мере, это выглядело железным настилом. Гладкая поверхность, выкрашенная темно-зеленой краской, не была ни теплой, ни холодной, ни жесткой, ни, уж конечно, мягкой. Она была никакой. Как был никаким и весь этот мир, который сумел залучить в свои сети Ларису Рязанцеву, неполных двадцати одного года от роду, выпускницу Московского историко-архивного института.

Но всё же Лариса Рязанцева проявила к действиям Николая некое подобие интереса.

– Ты должен спешить, – напомнила она ему. – Тебе нужно еще сделать то, что велели те трое!

– Да плевать я хотел на то, что они мне велели, – сказал Николай весело; и впервые за все последние часы у него стало спокойно на сердце. – Я к ним в услужение не нанимался.

Он сел на крыше, как мог удобно – вытянув одну ногу. И взялся бы, пожалуй, обозревать окрестности, но крыша под ним оказалась плоской, и сплошной парапет по её периметру полностью перекрывал ему обзор. Зато он слышал звук – напоминавший здесь однозвучное звяканье колокольчика на старинной тройке. И видел расходившиеся веером, пронзавшие серый воздух лучи яркого света. Большой Николопесковский переулок получил свое название в честь церкви Николая Чудотворца на Песках, находившейся в нем. И в этой Москве её не снесли: она стояла там, где и должна была.

Лара посмотрела на Николая пристально, и на лице её отобразилось неверие. Плутоватое такое неверие – дескать: знаю, знаю. Как если бы кто-то невидимый нашептывал девушке на ушко, что хитроумник Николай Скрябин пытается просто-напросто задурить ей голову.

– И ты что же – просто останешься тут сидеть? – спросила она, изображая смешок. – Никуда не пойдешь, если я не пойду? Да? Ты это хочешь мне сказать?