Алла Белолипецкая – Следователь по особо секретным делам (страница 59)
Николай обдумал её слова. Потом поднялся на ноги, вытащил из кармана брегет, не так давно игравший мелодию Моцарта, и, держа часы за длинную золотую цепочку, поднял их над темно-зеленой поверхностью крыши.
– Нет, – сказал он, – просто сидеть я не стану. И для начала – уничтожу вот эту вещь.
Лара закричала – громко, испуганно, но как будто чужим голосом, – когда Николай разжал пальцы, позволяя часам упасть на крышу. И бросилась к нему – желая ему помешать.
Но всё-таки бросилась она недостаточно быстро. Это место – оно подчинило себе её волю, что да, то да. Но одновременно с этим оно и замедлило, затормозило девушку. И Скрябин с хрустом впечатал каблук своего ботинка в золотую крышку дареного брегета.
– Что там сказал Михаил Андреевич Достоевский? Бойтесь данайцев, дары приносящих? – Николай возвысил голос, который будто эхом разнесло над поверхностью крыши. – Так вот что я сделаю с их дарами и с их гарантиями!
И он дважды провернул каблук, так что злополучные часы, звякнув напоследок обиженно и коротко, рассыпались на тысячу золотых клякс. И темная зелень крыши тотчас же впитала эти кляксы в себя, как если бы она состояла из мелкого песка, а золото брегета было всего-навсего глянцгольдом: золотой краской для росписи.
Ларе показалось, что одновременно с тем хрустом, который издал механизм часов, что-то хрустнуло и у неё внутри головы. Но, как ни поразительно, ощущение от этого не было неприятным. До этого момента она и сама едва понимала, что на её мозг словно бы давит чей-то жесткий, настойчивый палец. Давит – не снаружи, а изнутри, со стороны правого виска. И лишь тогда, когда этот палец хрустнул – переломился, – Лара по накатившему на неё облегчению поняла, сколь сильным это давление являлось.
– Боже!.. – выдохнула она, прижала ладонь к правому виску и принялась с силой его тереть. – Да что же это со мной?
Николай собрался ей ответить – даже приоткрыл рот. Да так с раскрытым ртом и замер – не произнеся ни слова. Как замерла и сама Лара: она тоже увидела.
На том участке кровельного железа, куда впитались часы, начало вдруг сквозить светом возникавшее невесть откуда круглое отверстие. Вначале оно было небольшим, и Лара подумала даже: брегет просачивается обратно. Но затем диаметр светового круга начал плавно расширяться – как если бы он представлял собой золотое блюдечко, по которому катают наливное яблочко, всё увеличивая обзор, этим блюдцем открываемый. И Лара с Николаем почти одновременно поняли, что они видят перед собой.
– Окно! – закричала Лара.
– Иллюминатор! – воскликнул Николай.
Но никакой это оказался не иллюминатор. Движение наливного яблочка отнюдь не прекратилось, когда световой круг достиг размера корабельного окна. Он продолжил себе расширяться дальше. И вот – возле их ног зияло уже отверстие, равное диаметром деревенскому колодцу. Затем – оно увеличилось до размера хоровода, в котором участвуют человек десять, не меньше. Потом этот хоровод (сходство с ним было особенно сильным из-за непрекращающегося движения по краю светового круга) стал вовлекать в себя всё новых и новых танцоров, и стал по величине приближаться к цирковой арене. Или, быть может, к землеройному метрощиту – каким прокладывали круглые туннели под Москвой.
– Мы же сейчас туда упадем! – Лара даже отступила на шаг.
– Нет. – Николай схватил её за руку и потянул вперед – за собой. – Мы сейчас туда – спрыгнем!
Глава 23. Дары данайцев
В театре Вахтангова полночь, разделявшая пятницу и субботу, наступила ровно тогда, когда Николай и Лара выпали из светового столба прямо в театральное фойе. И они оба ясно поняли это – что в настоящей Москве время не двигалось, пока они отсутствовали. При этом никакого падения – даже прыжка как такового – они не ощутили вовсе. Вот – они шагнули с зеленой крыши в круг света, а затем уже стояли на паркетном полу театрального фойе.
Они одновременно запрокинули головы, но никакого круга света над собой не узрели. Прямо над их головами свешивалась с потолка массивная золоченая люстра с множеством белых плафонов. Тусклых, естественно: никто к их прибытию освещение в театре не включал. И видеть хоть что-то они могли только благодаря тому, что сквозь высокие окна фойе проникал свет электрических фонарей с улицы.
– Слава Богу, мы дома! – Николай притянул Лару к себе, хотел поцеловать её в губы.
Но она отстранилась от него – не могла оставить всё вот так.
– Коля, послушай меня. – Девушка попробовала заглянуть ему в глаза, и это оказалось не так просто: он был выше её почти на целую голову. – То, что я пыталась сделать – это была не совсем я. Но в то же время – и я тоже. Какая-то часть меня хотела там остаться. И я не думаю, что только из-за тех часов – которые тебе подсунул Анаразель. Мне там было хорошо – в том мире. Я это с самого начала ощущала, вот в чем дело.
– Это неважно. – Николай наклонился к ней и всё-таки поцеловал её – в самый уголок рта, так нежно, как если бы прикасался губами к крылу бабочки. – Главное – ты всё-таки пошла со мной. А тот мир – он просто не предназначен для живых. Может, именно потому, что он способен их затянуть, а не из-за агрессии его обитателей в отношении тех, кто жив.
– Они не просто проявляли агрессию. Они хотели, чтобы я стала одной из них.
– Мы все – одни из них. Или они – одни из нас, если хочешь. Души-то человеческие – бессмертны. Среди них нет деления на живых и мертвых. Но – да: я полагаю, они хотели, чтобы ты осталась с ними. Каким-то образом поняли, что ты знаешь много историй – которые сможешь им поведать.
– Что я могу рассказать о происходившем после них! – ахнула Лара.
И она поняла, откуда обитатели сведенборгийской Москвы узнали о её информированности. Степан Александрович Талызин, конечно же, никого не извещал напрямую о своей встрече с ней на улице Коминтерна, бывшей Вздвиженке. Однако сверхинтуиция существ из другой Москвы явно предполагала и наличие у них телепатических способностей.
– Но – знаешь что? – Лара наконец-то заглянула Николаю в глаза: тот смотрел он на неё серьезно, без малейшей улыбки. – Пусть лучше они узнают что-то не от меня. Или – вовсе ничего не узнают. Далеко не всем я могла бы сообщить отрадные известия, знаешь ли.
– Я рад, что ты вернулась, – сказал Николай и снова поцеловал её, теперь уже – куда более долгим поцелуем.
– И я рада, – сказала Лара, когда сумела восстановить дыхание. – Но как же твое обещание? Сделка насчет Василия Комарова теперь аннулирована?
– Да с чего бы это? Вовсе не аннулирована! Беречь их подарок, не уничтожать его, я уж точно не обещал.
– Но время – как же ты теперь узнаешь, к какому сроку тебе нужно поспеть?!
– В точности так же, как и раньше узнавал – до всего этого. – Скрябин широко улыбнулся, а потом отступил от Лары на шаг и деланно небрежным жестом сдвинул вверх манжет рубашки на своем левом запястье.
– Ты думаешь, – спросила Лара, – твои наручные часы по-прежнему синхронизированы с теми, другими? Ну – с брегетом, который ты раздавил?
– Нет. – Николай покачал головой и принялся подводить на своих часах стрелки. – Время на них сместилось, когда мы перешли обратно. Но я посмотрел на стрелки брегета – перед тем, как его раздавил. У нас в запасе еще почти шестнадцать часов. Этого больше, чем достаточно.
Лара чуть было не сказала ему: «Не будь настолько самонадеян»; дурное предчувствие будто крапивой ожгло её. Но тут в фойе раздались гулкие мужские шаги: кто-то явно услышал их разговор и поспешил к ним.
Николай считал, что найдет в театре и Самсона, и Валерьяна Ильича, и Отара Абашидзе. Но оказалось, что там находится один только Давыденко – которого их появление в фойе обрадовало и удивило в равной мере.
– Товарищ Скрябин? – спросил он – как если бы не вполне доверял собственным глазам. – Лариса Владимировна?
Он остановился от них в двух шагах – с рукой, протянутой к выключателю на стене.
– Да мы это, мы, Самсон! – заверил его Николай. – Только свет, пожалуйста, не включай – нехорошо, если нас увидят с улицы. Лучше проводи нас туда, где мы сможем спокойно поговорить.
И пять минут спустя они все трое уже разместились на стульях вокруг вахтерского столика, на котором тускло горела настольная лампа. Самсон подтвердил ощущения Николая и Лары: в этом мире и вправду только-только начиналась суббота. И Николай подумал, что, может, получил благодаря этому дополнительную фору в двадцать четыре часа. Ведь его сделка с троицей демонов формально была заключена в ночь с субботы на воскресенье. А инфернальные сущности – первостатейные формалисты, это он отлично знал. Однако следующие слова Самсона мигом загасили весь оптимизм Скрябина.
– А я ведь звонил вам – и на службу, и на домашний телефон! – сказал Давыденко. – Хотел сообщить, что старик – в смысле, Валерьян Ильич, – пошел вместе с Абашидзе к нему домой. Наш Отар Тимурович пообещал передать ему оборудование из лаборатории Данилова.
Николай чуть со стула не упал.
– Самсон, ты шутишь, что ли? С какой стати сотрудник НКВД СССР решил передать важнейшие улики по делу вахтеру из театра Вахтангова? Я же сказал – ничего не предпринимать до моего прихода!
На лице Самсона отобразилось нечто вроде недоумения.