Алла Белолипецкая – Крест и ключ (страница 15)

Впрочем, грех ему было жаловаться. Все его деяния давали результат – да ещё какой!

Уморив голодом ту дуреху в подвале Морозовской детской больницы, он сделался нечувствителен к голоду и жажде. Мог теперь несколько дней кряду обходиться без пищи и воды, не ощущая никакого дискомфорта.

Главное же: повесив на Каляевской улице никчемного пропойцу, который наверняка упился бы до белой горячки и без посторонней помощи сунул голову в петлю, сам он обрёл удивительную способность. Вплоть до нынешнего вечера он и не верил до конца, что она у него появилась – не выпадало возможности её призвать. И вот сегодня возле Богородского кладбища ему по-настоящему повезло. Всё совпало: обнаружился компонент, которого не хватало раньше, чтобы беглец сумел подняться в воздух, как подняли когда-то над эшафотом в плохо накинутой петле того фанатика – эсера Каляева. Бомбиста, который в 1905 году подорвал великого князя Сергея Александровича – прямо на территории московского Кремля. Так что потом на этом самом месте установили большой бронзовый крест – в память об убиенном. А также, в некотором роде, и в память о его убийце.

Памятник этот, впрочем, простоял недолго. Уже в 1918 году его сбросили с постамента при личном участии Ленина. Говорили, что вождь пролетариата самолично накинул на крест веревочную петлю – как если бы хотел пародировать казнь Ивана Каляева! А потом в компании с другими членами Совнаркома обрушил крест на кремлёвскую брусчатку. И какова оказалась дальнейшая судьба памятного знака – созданного по проекту самого Виктора Васнецова – было покрыто мраком.

И вот сегодня, пробегая мимо Богородского кладбища, бывший подчиненный Глеба Бокия увидел за оградой высокий крест с полукруглым навершием. И являлся он не какой-то там копией того, кремлевского – демонтированного большевиками. Откуда-то у беглеца возникла уверенность, что это и был тот самый, подлинный крест: восьмиконечный, с косой нижней перекладиной, с золочеными иконами поверху. И крест этот засиял потусторонним светом, стоило только беглецу на него взглянуть. А потом сияние охватило его самого. Охватило и подхватило – повлекло вперёд, к Глебовскому мосту, где силы его должны были бы упятериться.

Так бы оно и случилось – если бы тот выскочка не пальнул в него из пистолета. И не просто пальнул – попал, едва его не погубив.

Но, так или иначе, а теперь он почти закончил главное дело своей жизни. Для его завершения не хватало только последнего, самого важного деяния. Хотя и того, что он уже сделал, вполне доставало, чтобы обрести способности, о которых расстрелянный два года назад Глеб Бокий мог лишь мечтать. Стать их обладателем он так и не сумел. Зато кое в чем продолжал помогать бывшему адепту своей секты и после собственной смерти. Беглец снова усмехнулся, подумав, до какой степени заблуждались они все: те, кто каждую субботу приезжал в Кучино, чтобы практиковать приближение к природе.

Кое к чему они, однако, и в самом деле приблизились.

4

Доплыв под водой до улицы Колодезной, беглец выбрался из реки, отряхнулся, будто пёс, и двинулся к своей полуторке. Рана в боку всё ещё беспокоила его, однако он ощущал: она начинает затягиваться. Повезло, что пуля прошла навылет. Вытащить её сам он вряд ли сумел бы. Так что пришлось бы, хочешь – не хочешь, искать врача. А потом ещё и обеспечивать его молчание. Да, тело бывшего адепта бокиевской секты приобрело невероятные способности к самоисцелению. Но всё же металл в ране мог помешать заживлению плоти. По крайней мере, пока что дело обстояло так. Хромоногий беглец верил всем сердцем: скоро и это изменится. Он будет свободен – неподвластен никаким угрозам. И ничто не сможет ему навредить.

Прижимая руку к правому боку, беглец доковылял, никем не замеченный, до грузовичка. И, забравшись в кабину, отжал как мог, промокшую насквозь одежду. Шапку он потерял, пока плыл под водой, будто новый Ихтиандр. А драповое его пальто, и без того – тяжёлое, после купания в Яузе и вовсе сделалось неподъёмным. Да ещё и воняло теперь какой-то химией.

Однако совсем не это выводило беглеца из себя, когда он, сидя в тёмной кабине полуторки, воевал со своими мокрыми тряпками.

Первой вещью, приводившей его в ярость, была непредвиденная хромота, которая у него возникла. Если бы только знать, что он вдруг возьмёт, да и охромеет, когда этот гороховый шут, Антон Топинский, испустит дух!..

Но вторая выводившая его из себя вещь оказалась похуже первой. Из-за неё, этой вещи, он с такой силой стискивал зубы, что ощущал, как хрустит эмаль. А пальцы его сжимались в кулаки так, что ногти пропарывали кожу на ладонях. И, глядя на своё отражение в зеркальце, которое имелось в кабине, он даже в сумерках видел, как вздулись вены у него на шее, и как побагровело, чуть ли не до черноты, его лицо.

Этой второй вещью была жгучая, непереносимая, всепоглощающая ненависть. И объектом её являлся человек, с которым ему уже доводилось встречаться прежде, три с половиной года назад: Николай Скрябин. Фанфарон и ловкач, который в него стрелял, практически догнал его и вынудил прыгнуть в вонючую Яузу: прямо в одежде, с мучительной раной в боку. Который палил потом в воду и лишь чудом не ранил его вторично. И вторично же вознамерился помешать его планам – снова, будто возвратилось лето 1936 года.

– Ладно. – Беглец увидел в зеркале собственный оскал, и ему стоило неимоверных усилий расслабить челюстные мышцы, сведенные судорогой. – Ладно, Николай Скрябин. У меня осталось ещё одно дело – пятое... А потом придёт время для другого: для самого главного... Вот тогда тебя будет ждать сюрприз!

5

Метель, наконец, прекратилась. И Скрябин мог наблюдать, как за окнами кабинета Валентина Сергеевича сгущается фиолетовая ночная мгла. Её разбавляли акварельными мазками желтевшие на площади Дзержинского фонари, да ещё такой же электрической желтизной исходили окна близлежащих зданий. Но помогало это плохо. Николаю казалось: мрак давит на оконные стёкла снаружи, испытывает их прочность, примеривается, как бы пробить двойные рамы насквозь. А потом – затопить помещение за ними, пожрать людей, оказавшихся внутри. Сделать их частью декабрьской ночи, от которой они самонадеянно рассчитывали отгородиться.

– Мне нужен список тех, кто посещал дачу Бокия в 1936 году, – проговорил Николай. – Если, конечно, на сей счет в «Ярополке» сохранились данные. – Конечно, он знал, у кого такой список имелся наверняка; но не обращаться же было к нему? – И список обслуживающего персонала бокиевской дачи – тоже. А ещё мне понадобятся личные дела всех мужчин – без ограничений возраста – кто служил в «Ярополке» под началом Бокия в это же время. Тех из них, кто до сих пор остаётся среди живых, я хочу сказать.

Скрябин понятия не имел, откуда у него возникла уверенность: тот, кого он сегодня преследовал, входил в ближний круг бывшего руководителя проекта «Ярополк». Видел ли он этого шустрика прежде – здесь, на Лубянке? Может, и видел. Вот только во время пробежки по черкизовским улицам лица его он так и не разглядел. Так что ни о каком опознании речь не шла. Хотя – а кто ещё мог бы незаметно изъять какие-либо документы из личного дела Антона Топинского, если не его коллеги по «Ярополку»?

– Думается мне, не столь уж много их отыщется – тех, кто среди живых, – заметил Валентин Сергеевич. – После расстрела Бокия численность его бывших подчиненных тоже изрядно уменьшилась.

– Это хорошо, – кивнул Николай, а потом, криво усмехнувшись, прибавил: – Вот уж не думал, что когда-нибудь скажу такое!..

Валентин Сергеевич поглядел на него вроде как с сочувствием, деликатно покашлял и собрался уже о чём-то спросить – да не успел.

– Нет, постойте! – Скрябин резко мотнул головой. – Я глупость сморозил. Мне нужны дела всех, кто в 1936 году был задействован в проекте «Ярополк». Безотносительно к тому, числятся они живыми или умершими. Главное условие: сейчас, в данный момент, они не должны состоять в проекте.

– Думаете, кто-то из них мог инсценировать собственную смерть? Или?..

Валентин Сергеевич не договорил, но Скрябин и так всё понял, поспешил заверить шефа:

– Нет, нет, я не считаю, что наш беглец – из возвращённых. Он обычный живой человек – не ревенант. Только – с невероятными способностями.

Тут его внезапно осенила идея, так что Николай ещё разок быстро пролистал папку с личным делом Топинского. И – да: в папке находились не только образцы отпечатков пальцев мнимого Фурфура. Там имелось описание его примет, с указанием роста – 176 сантиметров, и веса – 85 килограммов. Возможно, это помогло бы сузить круг поисков – ведь тому шустрику никто не помогал, когда он сооружал на Глебовской улице каланчу...

Валентин Сергеевич посмотрел на подчинённого испытующе. И Скрябин подумал: сейчас шеф поинтересуется, что за мысль ему пришла? Однако Смышляев задал другой вопрос – явно понял, что Николай не пожелает раньше времени раскрывать карты. Уж чего-чего, а проницательности Валентину Сергеевичу точно хватало!

– Кого из сотрудников «Ярополка» вы хотели бы привлечь к расследованию? – спросил он. – Лейтенанта госбезопасности Кедрова, я полагаю? Вы ведь понимаете: с завтрашнего дня это дело полностью перейдёт под нашу юрисдикцию.