Алия Тер – Проклятье рода Туансед (страница 6)

Рон молчал. Это было не его обычное громогласное молчание кузнеца, которое он заполнял смехом или байками. Это было молчание человека, которому только что показали чудо, и он всё ещё не мог подобрать слов.

У калитки они остановились. Рон отпустил её руку — не сразу, а постепенно, будто разжимал пальцы через силу.

— Сегодня был лучший вечер в моей жизни, — сказал он просто. В голосе не было обычной шутливости — только правда, тяжёлая как наковальня.

Гельвия улыбнулась. Хотела сказать что-то остроумное, но в горле стоял комок.

— Спокойной ночи, Рон.

— Спокойной ночи, Гельвия.

Он постоял ещё минуту, глядя, как она открывает калитку, поднимается на крыльцо. Лунный свет падал на её фигуру, и она казалась ему сейчас не просто девушкой, а кем-то большим — частью какой-то тайны. Дверь скрипнула, принимая её в тёплую темноту прихожей.

Только тогда Рон развернулся. Он зашагал обратно к площади — медленно, часто оглядываясь. И только когда дом Туансед скрылся за поворотом, он поднёс свою ладонь к лицу. Понюхал. Пахло озоном и чем-то неуловимо сладким, как цветущий вереск.

— Магия, — повторил он шёпотом. И улыбнулся — широко, по-мальчишески, несмотря на свои широкие плечи и грубые руки. — Ну надо же.

В это же время Фред вел Элеонору по лесной тропинке, уверенно выбирая путь вглубь чащи. Он остановился у небольшой поляны, залитой лунным светом, и мягко, но настойчиво коснулся её руки.

— Какая здесь тишина, — произнес он, указывая на мягкий мох. — Давай посидим здесь. Отсюда видно всё небо, и никто нам не помешает. Не дожидаясь подробного ответа, он бережно направил её к земле, помогая устроиться на мягкой подстилке. Воздух был прохладным, но не холодным.

— Ты такая красивая, — прошептал Фред. В его голосе не было лести. Была только правда — но правда без тепла.

Элеонора молчала. Её взгляд был устремлён на него, а в его глазах читалось что-то… неуловимое.

— Я хочу быть с тобой, — голос Фреда дрогнул, превращаясь в низкий, вибрирующий шепот, полный сдерживаемого желания. Он резко повернулся к ней, и его глаза вспыхнули огнём, готовым поглотить всё вокруг. — С того самого момента, как я впервые увидел тебя… я знал. Чувствовал каждой клеткой. Ты особенная.

Не дав ей времени на ответ, он наклонился и накрыл её губы своими — жадным, требовательным поцелуем, лишённым вопросов или ожидания согласия. Это был не вопрос, а утверждение; порыв человека, уверенного, что желаемое уже принадлежит ему. Его руки крепко обвили её талию, притягивая ближе, стирая любое расстояние, и его дыхание обжигало кожу.

Элеонора замерла, превратившись в статую. Её тело мгновенно напряглось, словно ожидая удара клинка, а не ласки. Но внутри не вспыхнуло ни искры огня, не пробежало ледяной дрожи возбуждения. Абсолютная, звенящая тишина. Пустота, которая по всем законам мира должна была заполниться ослепительным светом страсти, осталась мёртво-холодной и безэмоциональной. Этот поцелуй касался лишь её губ, не проникая глубже кожи, не находя отклика в душе.

Спустя секунду, показавшуюся вечностью, она мягко, но с несгибаемой твёрдостью высвободилась из его объятий, разрывая этот односторонний контакт.

— Фред, не стоит… — её голос прозвучал тише, чем она планировала, но четко. — Ты торопишь события.

Он смотрел на неё несколько секунд. Моргнул. И улыбнулся — той самой улыбкой, тёплой и мягкой, которая должна была успокоить. Но Элеонора заметила, как дрогнул уголок его рта — неуловимо, на долю секунды.

— Прости, — сказал он, протягивая руку, чтобы помочь ей встать. — Я просто… увлёкся.

Она кивнула, принимая извинение, но внутри остался осадок.

Фред не отпустил её руку сразу. Он помог ей подняться, но его пальцы задержались на её локте дольше, чем следовало бы — не сжимая, но и не отпуская, словно проверяя границы дозволенного. Элеонора мягко, но решительно высвободилась, делая шаг назад.

— Пойдём, — только и сказала она, направляясь к тропинке, ведущей из леса.

Обратный путь был окутан тишиной. Не умиротворяющей тишиной, что бывает летней ночью, когда сверчки поют в траве, а ветер шепчет в кронах. Эта тишина была тяжёлой, вязкой, как смола. Каждый шаг давался с усилием, словно ноги увязали в ней.

Фред шёл рядом, но не касался её. Он молчал, низко опустив голову, и смотрел под ноги — на корни, на камни, на опавшие иголки, чтобы не споткнуться. Раз или два он всё же зацепился за выступающий корень и едва удержал равновесие, глухо выругавшись себе под нос. Дышал он неровно — то глубоко, то сбивчиво, как человек, который пытается справиться с обидой и не может.

В лунном свете его лицо казалось бледным. Он то и дело проводил рукой по волосам — нервно, без остановки, взлохмачивая их окончательно.

Элеонора чувствовала его взгляд на своём затылке. Тяжёлый, пристальный, но не пугающий — скорее печальный. Так смотрят на то, что хочется вернуть, но уже не вернёшь. Она ускорила шаг. Подошвы её туфель зашуршали по опавшим иголкам.

— Эля, — окликнул он.

Она чуть замедлилась, но не обернулась. Плечи её напряглись.

— Не обижайся. Я правда не хотел тебя задеть.

В его голосе снова появилась та мягкость, та хрипотца, которая была ему свойственна. Фред говорил тихо, почти просяще, и Эля услышала в его словах не лесть, а искреннюю боль. Он действительно переживал. Ей стало немного не по себе — не из-за страха, а из-за того, что пришлось делать больно тому, кто этого не заслужил.

— Всё в порядке, — ответила она, не оборачиваясь. Но голос её прозвучал мягче, чем она сама ожидала.

Он вздохнул — тяжело, протяжно. Сорвал с ближайшего куста тонкую веточку и начал нервно её крутить в пальцах, ломая на мелкие кусочки.

Тропинка вывела их на окраину деревни. Здесь дома стояли ближе друг к другу, окна кое-где ещё светились — поздние гости, не желавшие расходиться, или хозяева, засидевшиеся за чаем. Луна отражалась в лужах на дороге, и тени стали короче, уютнее. Но Элеонора не чувствовала этого.

Фред поравнялся с ней. Он не пытался взять за руку, но шёл вровень, иногда задевая её плечом — случайно, не нарочно. Его походка сделалась тяжелее, словно ноги налились свинцом.

— Ты изменилась, — тихо сказал он, глядя прямо перед собой. В голосе не было упрёка — только грусть. — Раньше ты была… теплее. Добрее. Или мне просто так казалось?

Он замолчал на мгновение, с силой сжав остатки веточки в кулаке.

— Я всё думал, — продолжил он, не поднимая глаз. — Думал, что если подожду — ты заметишь. Но ты всегда была занята. Своими зельями, своими травами. Я смотрел на тебя издалека и думал: «Вот она. Та, кого я ждал».

Эля не ответила. Она шла быстро, почти вбегая по знакомой улице. Фред не отставал, но и не нагонял.

— Люди меняются, — наконец сказала она уклончиво, сворачивая к калитке.

У калитки дома Туансед Фред остановился. Он не пытался задержать её, не вставал на пути. Просто стоял в двух шагах, засунув руки в карманы, и смотрел, как она возится с щеколдой.

— Фред, — сказала она, обернувшись. В свете луны её лицо казалось бледным фарфором, а глаза — двумя тёмными озёрами. — Ты хороший человек. Правда. Но я… я не могу заставить себя чувствовать то, чего нет.

Он кивнул. Медленно, тяжело.

— Знаю, — ответил он тихо. — Наверное, я просто надеялся. Глупо.

Он вынул руки из карманов и хотел было поправить выбившуюся прядь волос у неё на лице, но в последний момент отдёрнул руку, словно испугавшись, что его прикосновение будет лишним.

— Спокойной ночи, Эля, — произнёс он таким голосом, будто прощался не до завтра, а навсегда.

— Спокойной ночи, Фред, — ответила она, открывая калитку и проскальзывая внутрь.

Она не обернулась. Слышала, как его шаги замерли на дорожке — пауза в три удара сердца. Потом тихий вздох. Потом скрип гравия — медленный. Он ушёл, но не сразу — сделал несколько шагов, остановился, словно надеясь, что она окликнет его. Не дождался.

Когда дверь дома закрылась за её спиной, выдох получился глубоким, почти судорожным. Она прислонилась спиной к двери, закрыла глаза. Только здесь, в знакомой тишине, где пахло воском и высушенными травами, она позволила себе расслабиться.

Гельвия уже сидела у камина, когда Элеонора вошла в гостиную. Огонь в очаге давно прогорел, но угли ещё тлели, отбрасывая тёплый красноватый свет. Сестра сидела на ковре, положив голову на колени, и её глаза горели возбуждением, щёки сохраняли румянец вечера. Волосы растрепались ещё сильнее обычного — видно, долго не сидела на месте.

Элеонора опустилась на ковёр рядом, чувствуя тяжесть в груди. Она стащила туфли, поставила их аккуратно у стены.

— Эль, ты не поверишь! — Гельвия, не выдержав, схватила сестру за руки. — Когда я поцеловалась с Роном… это было так естественно! И вдруг — тепло. Прямо из земли поднялся огненный цветок. Живой, пылающий! Он раскрылся, лепесток за лепестком, словно огонь сам признал наши чувства. Сначала я испугалась, но он не обжигал, а согревал.

Гельвия замолчала, ожидая реакции сестры. Но увидев её потухший взгляд, её улыбка дрогнула.

— А у тебя? Скажи, что у тебя тоже что-то было? Мы же, делали такое в детстве. Пусть мы давно спрятали эту силу, годы уходили только на алхимию, на травы и зелья… но она никуда не делась. Сегодня она откликнулась на что-то.

Элеонора опустила глаза, глядя на свои ладони, которые всегда были холодными.