Алия Тер – Проклятье рода Туансед (страница 5)

Воздух между ними стал плотнее. Фред взял её за руку — осторожно, почти благоговейно, но пальцы его сомкнулись чуть сильнее, чем следовало, словно он боялся, что она исчезнет. Он наклонился и поцеловал тыльную сторону её ладони. Поцелуй длился на мгновение дольше этикета, и Эля почувствовала тепло его губ — приятное, но чужое. Он выпрямился, не отпуская её руки сразу. В его улыбке была только искренняя радость от её присутствия и едва скрываемое желание, чтобы этот вечер принадлежал им двоим.

Гельвия наблюдала за этим жестом и улыбнулась — тепло, даже с некоторой нежностью. В её глазах не мелькнуло и тени тревоги. Напротив, она восприняла проявленную Фредом близость как должное: её сестра достойна самого лучшего, а то, как Фред смотрит на Элю, казалось Гельвии естественным проявлением должного восхищения.

Гельвия кивнула, не колеблясь.

— Только если вы обещаете не утомлять нас рассказами о кузнечном деле, — поддразнила она, тронув Рона за рукав.

— А я обещаю не утомлять вас торговыми ценами, — парировал Фред, но его глаза оставались на Элеоноре. В его голосе сквозила лёгкая ревность к тому, как легко Рон нашёл общий тон с Гельвией — и как трудно ему самому было пробить лёд в Элином взгляде.

Все рассмеялись: Гельвия — громко и заливисто, Рон — басовито и смущённо, а Фред — скромно, чуть наклонив голову, но не сводя глаз с Элиного профиля.

Они отправились гулять вчетвером — сперва по центральной площади, потом свернули к торговым рядам, где уже расставили свои лотки ремесленники. Фонарики уже зажгли: маленькие масляные лампы в жестяных коробах с вырезанными звёздами. Свет падал на землю узорчатыми тенями.

Рон и Гельвия шли впереди. Он что-то рассказывал, размахивая руками, а Гельвия смеялась, запрокинув голову. Её рыжие волосы колыхались при каждом шаге.

Фред пристроился рядом с Элеонорой — не вплотную, но достаточно близко, чтобы их локти почти касались. Он замедлял шаг, когда она замедляла, ускорялся, когда она ускорялась. Это не было случайным совпадением — он подстраивался, и делал это бессознательно, как человек, который долго учился двигаться в такт с другим.

— Ты сегодня молчалива, — заметил он, наклоняясь к её уху.

— Задумалась, — коротко ответила Эля.

Они вышли к импровизированной сцене — дощатому помосту, который поставили на площади специально для магов. У его подножия толпились дети, привстав на цыпочки. Старухи сидели на принесённых с собой табуретах, перед ними на траве расстелили платки с пряниками.

Маги-иллюзионисты уже начали своё представление. Их было трое — двое мужчин и одна женщина в длинном багровом плаще. Они двигались плавно, словно плыли над землёй, и их жесты втягивали зрителей в танец света.

В центре площади возник огромный дракон, сотканный из лунного света и теней. Он не имел чешуи, но каждая его часть переливалась мерцающей дымкой. Дракон изгибался, вздыхал, и его дыхание рассыпалось серебряными искрами, которые гасли, не долетая до земли.

Элеонора невольно задержала взгляд на краю площади, где мелькнул силуэт — высокий, с волосами, отливающими холодным серебром, глаза вмещали в себя всю красоту ясного голубого неба. Его руки едва заметно дрогнули в такт танцу, и теневая часть дракона откликнулась, извившись особенно плавно, словно чувствуя скрытую силу хозяина.

На мгновение их взгляды встретились сквозь пеструю толпу, и время будто остановилось. В этом коротком столкновении глаз вспыхнула незримая искра — внезапное, острое притяжение, от которого по спине пробежали мурашки, а воздух между ними словно стал гуще и насыщеннее. Это было похоже на тихий удар тока. Но в следующий же миг он растворился в тенях.

Фред мягко сжал её пальцы, возвращая к реальности, и Элеонора отвела взгляд, вынужденно улыбнувшись ему.

Наверное, показалось…

Гельвия и Рон тем временем отошли к краю площади, туда, где брусчатка сменялась грунтовой тропой, а та вела в лес. Рон остановился у старой скамьи, стоявшей под раскидистой ивой. Скамья была деревянной, с прогнутыми досками, но чистой — кто-то успел вытереть её перед праздником.

— Расскажи о себе, — попросил Рон с такой искренностью, что Гельвия почувствовала внезапную тревогу. Не страх, а что-то глубокое и волнующее. Такие взгляды обнажают душу, и не каждый готов показать свою уязвимость.

— Я знаю, что вы великие алхимики. Все в деревне об этом говорят. Но кто вы? Что вам нравится? О чём вы мечтаете по ночам?

Гельвия задумалась, глядя на луну. Затем начала рассказывать — не о том, что говорила всем, а о настоящем. О детстве, когда они с сестрой бегали босиком по росе, собирая травы до рассвета. О бабушке Агнес — строгой, но справедливой, которая учила их не только смешивать травы, но слушать людей и видеть боль за словами. О том, как они часами чертили алхимические круги на песке у реки, не зная, что это начало пути, который изменит их жизнь. И, наконец, о родителях — о тех, кого они не знали.

— Мариэлла и Эклипс, — произнесла девушка. Имя матери прозвучало как молитва, имя отца — как обещание. — Мы не помним их. Бабушка рассказывала об этом с болью, но без слёз. Она говорила, что слёзы не вернут их, а память сохранит. Мама умерла при родах. Не от болезни или слабости, а потому что отдала всю свою силу, чтобы мы появились на свет. Папа не смог жить без неё. Он долго болел — не телом, а душой. Через год он ушёл вслед за ней.

Голос девушки дрогнул. Рон молча обнял её, не как утешение, а как признание.

И в этот момент произошло нечто особенное.

Их губы соприкоснулись. Это был короткий поцелуй — робкий со стороны Рона, мягкий со стороны Гельвии. В нём были надежда, страх и доверие. Проходные гуляния рядом не играли музыку, но Гельвии казалось, что она слышит мелодию.

А потом пришло тепло.

Сначала — едва уловимое мерцание у их ног, будто кто-то зажёг спичку в темноте. Рон отпрянул, с удивлением глядя вниз. Из земли поднялся одинокий цветок, мягко раздвигая травинки. Его бутон был плотно сжат, как будто стеснялся своей красоты. Затем, медленно, с нежностью, с какой раскрываются лепестки на рассвете, цветок начал распускаться. Языки пламени, принимая форму розы, разворачивались один за другим, не вспыхивая, а рождаясь. Цветок пульсировал мягким светом, не обжигая траву и не разрушая ничего, а просто существуя, как дыхание самой жизни. Он горел тихо и почти невесомо, и в его свете лица Гельвии и Рона казались высеченными из света.

— Что… — выдохнул он, не договорив.

Рон замер с открытым ртом. Он моргнул раз, другой — но видение не исчезало. Его рука, всё ещё лежавшая на плече Гельвии, дёрнулась, будто хотела отдёрнуться, но он с усилием заставил себя не шевелиться.

— Гельвия… — прошептал он. Голос его сел, превратившись в хрип. — Ты видишь это? Я не сплю?

Цветок пульсировал мягким светом, не обжигая траву и не разрушая ничего. Он просто существовал — как дыхание самой жизни. Горел тихо и почти невесомо, и в его свете лица Гельвии и Рона казались высеченными из света.

— Не бойся, — услышал он её голос, спокойный и тёплый.

Она протянула руку к пламени. Рон рванулся было перехватить её запястье — машинально, защищая, — но замер, увидев, как огонь скользнул по её пальцам, обвил их, словно шёлковая лента, и не оставил ни следа. Не обжёг. Не зашипел.

— Как это возможно? — выдохнул он.

Он перевёл взгляд с её руки на цветок, с цветка на её лицо. В глазах его смешались страх и восторг — настоящий, детский, когда мир вдруг оказывается больше, чем ты думал. Он протянул было свою ладонь — грубую, с кузнечной копотью под ногтями, — но в последний миг отдёрнул.

— Он не тронет тебя, — мягко сказала Гельвия.

Рон всё же коснулся — кончиками пальцев, почти невесомо. И замер. Пламя лизнуло его кожу — не жарко, а приятно-тепло, как утренний луч после холодной ночи. Уголки его губ дрогнули, потом растянулись в неуверенной, но искренней улыбке.

— Это… — начал он и замолчал. Слова кончились.

Цветок исчез через мгновение — не завял, не рассыпался, а растаял, словно его и не было. Остался лишь лёгкий запах горячего металла и озона — как после летней грозы. Рон смотрел на пустое место, где только что горело чудо, и медленно опустил руку.

— Гельвия, — повторил он, но в голосе его уже не было страха. Только изумление и тихое, почти благоговейное понимание: он только что прикоснулся к чему-то, что выходило за пределы его кузнечного, крестьянского мира. — Что это было?

— Магия, — просто ответила она. — Моя магия. Наша.

Рон сглотнул. Посмотрел на свои пальцы — на них всё ещё будто оставалось невидимое тепло. Потом перевёл взгляд на неё — на её рыжие волосы, на глаза, в которых плясали отблески погасшего пламени.

— Ты… — начал он и не закончил. Вместо этого он сделал то, что умел лучше всего — просто взял её за руку. Крепко. Надёжно. Не отпуская.

А в голове Гельвии уже пульсировала одна мысль, горячая и настойчивая:

«Нужно срочно поговорить с Элей».

Рон проводил Гельвию до калитки дома Туансед.

Они шли медленно, держась за руки. Рон то и дело косился на её ладонь, сжатую в его ладони, словно проверял — не исчезнет ли? Лесная тропинка сменилась деревенской улицей, гравий хрустел под ногами. Слева тянулись заборы, справа — огороды с уже убранной картошкой. Где-то залаяла собака, ей ответила другая.