Алия Тер – Проклятье рода Туансед (страница 4)

Гельвия и Элеонора отличались, как день и ночь, но это и делало их неразлучными. Гельвия легко находила общий язык с людьми, её смех развеивал грусть. Элеонора предпочитала тишину лаборатории: она смешивала травы, рисовала круги и искала новые комбинации. Она знала каждую травинку, каждый камень и каждый символ. Вместе они были как две руки, составляющие одно целое.

И всё же, несмотря на зрелость и уважение, которым их окружали, в этот день — день праздника Лунного дракона — они чувствовали себя почти детьми. Не наивными, годы заботы не позволяли им быть такими. Но свободными. Свободными от необходимости быть «алхимиками Туансед», от ожиданий, от груза наследия — хотя бы на один вечер.

Девушки уже давно перестали быть просто сёстрами. Они родились в один день, в один час, под одну луну. Их связь была глубже крови — она была в каждом взгляде, в каждом жесте, в молчании, которое не нужно заполнять словами.

Гельвия — это огонь, пламя, искра. Её рыжие волосы, словно сотканные из лучей закатного солнца, вечно растрепаны ветром. Глаза цвета горного озера смотрят на мир с вызовом и интересом. Она громко смеётся, быстро говорит и движется, будто боится упустить мгновение. Сомнения ей не знакомы — она сначала действует, а потом размышляет.

Бабушка Агнес однажды сказала ей: «Ты как пламя камина — согреваешь всех вокруг, но обжигаешь тех, кто подходит слишком близко». Гельвия лишь рассмеялась, но слова запомнила.

Элеонора — воплощение льда, тишины и глубины. Её тёмно-русые волосы струятся мягко, как тени под деревьями. Серо-зелёные глаза хранят невысказанные тайны, в которые даже самые близкие не решаются заглянуть надолго. Она говорит немного, но каждое её слово, как капля росы на паутине: хрупкое, но наполненное весом мира. Элеонора не стремится быть в центре внимания — она просто есть. Бабушка говорила: «Младшая внучка похожа на зимнее озеро: её спокойная гладь скрывает бездну силы, заключённой в хрустальном льду». Элеонора понимала это.

Их красота была тихой, но её невозможно было не заметить. В их чертах читались следы усталости от бессонных ночей, проведённых над алхимическими кругами, и заботы о чужих проблемах. Именно это делало их по-настоящему живыми. Жители Уреффиса видели в них защиту, надежду и тепло. Сегодня, в честь праздника, эти девушки хотели быть просто… собой. Они хотели смеяться без причины, танцевать под музыку и чувствовать прикосновения чужих рук — не как целитель к пациенту, а как к равному.

Гельвия ворвалась в дом, как вихрь, нарушая утреннюю тишину. Дверь с лёгким скрипом отворилась, впуская аромат цветущего луга и свежий ветер. Её лицо пылало от быстрой ходьбы, глаза горели восторгом, а в руках она держала букет полевых цветов.

— Ты только представь! Сегодня вечером на площади будет праздник! Приехали маги-иллюзионисты из города. Говорят, покажут танец Лунного дракона! Вся деревня придёт!

Элеонора стояла у плиты с деревянной ложкой. Она тихо помешивала травяной отвар из мелиссы, мяты и лаванды. Отвар шипел, поднимая вверх тонкие спирали пара.

— И что? — спокойно спросила она. Её губы тронула лёгкая улыбка. — Мы же не дети, чтобы бежать на каждый праздник.

— Не дети? — Гельвия подошла ближе, положила цветы на стол и обняла сестру за плечи. — Может, и не дети, но когда мы в последний раз ходили просто так? Без цели, без дела? Без причины?

Элеонора замолчала. Сестра была права. Последние месяцы они потратили на бесконечные зелья и рецепты. Урожай оказался скудным, и многие в деревне заболели. Сёстры работали без устали. Они забыли, что такое просто быть. Просто дышать, не думая о завтрашнем дне и тех, кому нужно помочь.

— Хорошо, — наконец сказала Элеонора, выключая огонь под котелком. — Пойдём. Сначала помоги мне убраться. Я не смогу успокоиться, пока всё не сделаю.

Гельвия радостно вскрикнула и схватила тряпку. Элеонора покачала головой, но глаза её светились благодарностью. Иногда безудержная энергия сестры напоминала ей, что жизнь не только долг и заботы.

Когда солнце закатывалось, окрашивая небо в медово-лиловые тона, сёстры вышли из дома. Гельвия первой ступила на крыльцо, и старая доска скрипнула под её ногой. Следом вышла Элеонора, притворив дверь за собой. На них были не парадные наряды, а те, что они берегли для особых случаев.

Гельвия выбрала платье цвета спелой вишни с золотыми листьями дуба на груди и рукавах. На шее у неё висела тонкая золотая цепочка с крошечным подвесом в форме пламени. Это был подарок бабушки. Гельвия всегда считала, что украшения не скрывают красоту, а подчёркивают её.

Элеонора выбрала простое, но элегантное платье из темно-сиреневого льна. Ткань была легкой и мягкой, словно невесомая, переливаясь на свету, как иней на стекле. На пояс она повесила маленький мешочек с травами — привычка, от которой не могла избавиться даже в праздник. Однако сегодня она оставила дома самые мощные снадобья, взяв только успокаивающие. Сегодня решила позволить себе быть уязвимой.

Они пошли вниз по тропинке. Справа от них тянулся старый плетень, увитый жимолостью. Слева за невысокой оградой паслись овцы — кто-то из соседей не загнал их ещё. Земля под ногами была мягкой, припорошённой прошлогодней хвоей, которая и в конце лета не исчезала с тропы.

Площадь встретила их гомоном. Воздух наполняли ароматы цветущего шиповника и душицы. Смех детей, звон посуды и музыка сливались в уютный гул. Люди уже подтягивались. В воздухе витали запахи жареных пирогов, травяного чая и воска свечей.

Гельвия остановилась, едва ступив на площадь. Её взгляд сразу же выхватил тех, кого она искала. У старого каменного фонтана стояли двое юношей.

Фонтан не работал уже лет пять — с тех пор, как пересох родник под горой. В его чаше лежали засохшие лепестки и скопилась дождевая вода, в которой отражалось закатное небо. Парни стояли у самого края, опираясь на шершавый гранит.

Один из них — высокий, широкоплечий парень с густой копной рыжих волос. Это Рон, сын кузнеца. Он был настоящим мастером своего дела, но в душе оставался вечным мечтателем. Его смех, искренний и заразительный, заставлял Гельвию невольно улыбаться.

Рядом стоял Фред. Стройный и элегантный. Его русые волосы лежали так, будто их только что уложил придворный парикмахер, хотя до ближайшего города было три дня пути верхом. Он что-то говорил Рону, плавно жестикулируя тонкими пальцами — без перстней, без украшений, только чистая кожа, аккуратные ногти. Его поза была расслабленной, но во взгляде, устремлённом на приближающихся девушек, читалось нетерпение.

Отец Фреда владел торговой лавкой и учил сына точности во всём — в подсчётах, в сделках, в движениях. Но сам Фред с детства увлекался другим: он любил наблюдать за людьми. Стоять в стороне, смотреть, как они двигаются, говорят, улыбаются. В этом занятии была своя игра — словно он пытался угадать следующий шаг собеседника на два хода вперёд.

— Давно мы с ними не виделись, да? — тихо спросила Элеонора, замедляя шаг. Трава под её ногами уже сменилась брусчаткой, и подошвы легонько стучали по камню.

— Да, — Гельвия поправила выбившуюся прядь. — Хотя Фред тоже изменился. Ты замечаешь?

Элеонора не сразу ответила. Она чувствовала на себе взгляд Фреда — тёплые зелёные глаза, слишком пристальны. Он всегда был частью её детства, тем тихим присутствием, что оставалось рядом, пока они с сестрой не ушли с головой в алхимию. К нему она испытывала лишь спокойную симпатию, как к старому другу, но её сердце оставалось холодным и неподвижным. Между ними никогда не вспыхивала та искра, то невидимое притяжение, что заставляет души тянуться друг к другу вопреки разуму.

Страх перед собственными чувствами вынуждал её возводить вокруг сердца незримые ледяные бастионы — крепость, чей холод ещё никому не удавалось растопить.

Парни заметили их почти сразу. Рон первым поднял голову и тут же поперхнулся, закашлявшись. Фред замер на полуслове, а затем тоже обернулся. Когда его глаза встретились с глазами Элеоноры, он улыбнулся. Той самой улыбкой — мягкой, тёплой. В ней читалось искреннее восхищение, не игра, а давнее, выношенное чувство. Так улыбаются человеку, о котором думают каждую ночь перед сном.

Они подошли.

— Неужели алхимики Туансед почтили нас своим присутствием? — с лёгким смехом произнёс Рон.

Фред молчал две лишних секунды — просто смотрел на Элю, будто пытался запомнить каждую чёрточку её лица. Потом шагнул вперёд, сокращая расстояние до одного шага.

— Говорят, красота ослепляет, — произнёс он тихо. Голос его был мягким, почти шёпотом, но в интонации звучало что-то большее, чем простое восхищение. — Но я вижу лишь одну, ради которой стоит потерять зрение.

Он сделал паузу, подбирая слова. В его взгляде, устремлённом на Элю, не было холодной расчётливости. Там была долгая, привычная тоска человека, который смотрит на что-то прекрасное и хочет иметь это только для себя. Собственническая нотка — ещё не опасная, но заметная: лёгкое сжатие губ, короткое напряжение челюсти, когда Рон невольно шагнул ближе к Гельвии, и Фред на секунду перевёл взгляд на него — не ревниво, но оценивающе, словно прикидывая дистанцию.

— Ты стала ещё прекраснее, Эля, — добавил он и сделал ещё полшага.