Алисса Вонг – Тысяча начал и окончаний (страница 22)

– Я не помню, как туда попасть, – отвечает она.

Я тоже не помню, но я уже ищу в Гугле карты игр и пути к ним, которые помогут нам попасть туда.

– Следуй за мной.

Я теряю счет времени, пока мы идем и разговариваем. Говорю в основном я – рассказываю маме о том, что произошло в нашей жизни и в реальном мире после ее смерти. Она рассказывает мне о некоторых приключениях, в которых участвовала в ЗУПе с тех пор, как умерла.

Она рассказывает мне, как с течением времени начала забывать, что когда-то была живым человеком. Чем больше она забывала, тем больше становилась частью игры; она была просто Еун Ха, воительницей кумихо.

Лучше всего я поняла, что чем больше времени она проводила в виртуальном мире, тем больше теряла реальную себя, и в конце концов превратилась в программу, существующую только благодаря силе духа, стала почти лишенным разума участком кода. Единственным, что привязывало ее к реальному миру, была связь со мной, которая позволяла ей навещать наш дом. Я внезапно подумала обо всех НИПах, которых встречала в игре в течение многих лет. Сколько из них начинали, будучи чем-то большим, чем набор данных в битах?

Я замечаю, что за нами следуют другие НИПы. Когда мы проходим мимо них, НИПы прекращают свои дела и идут за нами. Их становится очень много, когда мы достигаем южной оконечности полуострова, где находятся врата в Преисподнюю. Маленькая армия солдат-гвисинов выстроилась перед ними, во главе стоит высокая фигура: белый тигр в полных доспехах, поднявшийся на задние лапы. Призраки расступаются, образуя узкий проход для меня и мамы, по которому мы подходим к их вожаку. Мне не нужно читать слова, парящие над его головой, чтобы понять, кто это.

– Король Еома, – я опускаюсь перед ним на колени.

– Приветствую тебя, Огушин! – его голос гремит, этот мощный звук распространяется за пределы моих наушников и эхом разносится по равнине. Он называет меня Огушин. В сказаниях Огушин – это тот, кто ведет души в Преисподнюю.

Я слышу вдалеке крик и поднимаю голову, оглядываясь. Мне кажется, что это голос Харабеоджи, он зовет меня по имени. Глаза мамы широко раскрываются, и я понимаю, что она тоже его слышит. Но больше никто на эти слова не реагирует.

Именно тогда я поняла, что не взаимодействую с игрой посредством своей клавиатуры и мышки, глядя на пиксели на экране. Я внутри игры, в Трех Королевствах, и все выглядит… таким реальным. Слишком реальным. Сколько прошло времени? Что, если я все еще в игре, хотя серверы выключены?

Мне надо выбираться отсюда. Но сначала, мне нужно вытащить отсюда маму.

– Мой повелитель, – говорю я. – Я хочу отдать мою мать, Еун Ха, под вашу охрану.

– Это не ее имя, – отвечает Еома.

Я смотрю на маму.

Она низко склоняется перед ним, с мольбой.

– Ханна Ким Мун.

– Ханна Ким Мун, ты должна дать мне что-нибудь ценное, прежде чем войти, – говорит Еома.

Разве она еще мало отдала?

– У меня много сокровищ, король Еома, – отвечает она. – Все они ваши.

Еома поднимает лапу, и я вижу перечень вещей, принадлежащих Еун Ха.

– Простые побрякушки, – говорит он. – Но это… – он выделяет один пункт: Бусина кумихо. – Это интересно.

Погодите, он взял это из списка моих вещей! У мамы нет жемчужины, которая была частью ее костюма кумихо, потому что эта вещь у меня.

– Нет, – возражаю я. – Я ношу эту бусину с тех пор, как она умерла, и теперь я не могу отдать ее. Когда дух мамы уйдет из этой игры, у меня больше ничего, кроме этой бусины, не останется.

Мама смотрит на меня.

– У кого еще может находиться моя душа, если не у короля Преисподней?

– Твоя душа? – я прикасаюсь к бусине, висящей у меня на шее. Я помню тот момент, когда она ее нашла. Я перебирала вместе с ней одежду и украшения, выбирая детали ее костюма, но меня больше интересовали пятидесятицентовые книжки и диски, а не вешалки с пыльной одеждой.

Я слышу треск и тихий звон. Оглянувшись, я вижу, что мама уронила пластиковый тубус с украшениями для костюмов, и разноцветные стекляшки и пластмассовые шарики рассыпались и запрыгали по плиткам пола вокруг нее. Но она не обращает на них внимания, уставившись с открытым ртом на один предмет, который лежит у нее на ладони.

– Это идеально подойдет, – говорит она. – Это мое.

Бусина кумихо содержит знание, а воспоминания – это разновидность знаний. Духи-лисицы, умеющие менять облик, также, как известно, забирают энергию людей. В некоторых мифах говорится, что кумихо прячут свою сущность в бусинах. Неужели эта пустяковая безделушка, сентиментальный сувенир, хранил сущность моей матери с момента ее смерти?

Я сжимаю в ладони бусину, и мама снова похожа на саму себя. Не на свой аватар в игре, Еун Ха, а на женщину, которая умела надрать мне задницу во время игры в скрэббл, учила меня варить любимый папин суп из водорослей, учила читать, водила в библиотеку, когда мне хотелось, всю ночь не ложилась спать, когда мы вместе с ней мастерили модель вулкана для школы…

Это ее душа. И все это время она была у меня. Бусина, которая помогала мне вспомнить, когда мои воспоминания о маме тускнели, когда она была мне нужна больше всего. Я не могу отдать ее сейчас. Я крепче сжимаю бусину.

– Я не хочу снова тебя потерять, – говорю я.

– Ты никогда меня не потеряешь, – мама протягивает руку и гладит меня по щеке, как обычно делала, когда я была маленькой и просыпалась ночью, увидев плохой сон. Ее прикосновение всегда успокаивало меня и помогало опять уснуть, но теперь рука у нее холодная, не совсем материальная. Я все равно прижимаюсь к ней, закрываю глаза, и гадаю, что она имеет в виду, говоря, что я никогда ее не потеряю.

Если источником наших общих воспоминаний была эта бусина, они были бы ее воспоминаниями, а не моими, – поэтому, может быть, она поддерживала между нами связь, удерживая свой образ в моих мыслях. Без этого моих собственных воспоминаний о маме может со временем стать меньше, но буду ли я помнить каждую подробность, или нет – эти моменты останутся частью меня. Они сделали меня тем, кто я есть, и всегда будут влиять на то, кем я стану.

Еще важнее то, что эта бусина – единственный билет мамы отсюда. Оставить ее себе, стараться удержать ее любой ценой было бы эгоистично, она и так уже пробыла здесь слишком долго.

Я отпускаю бусину, и на мгновение накрываю своей рукой мамину ладонь на моей щеке – в последний раз. Я киваю и отступаю от нее на шаг. Она опять выглядит как Еун Ха, но я все равно ясно вижу лицо мамы мысленным взором.

– Ты можешь взять ее, Повелитель, – я расстегиваю цепочку, снимаю бусину с шеи и кладу ее в протянутую лапу белого тигра. И мне становится легче.

Король Еома бросает бусину кумихо в свою пасть, будто драже «тик-так», и проглатывает ее. Потом он отходит в сторону, и двери Преисподней открываются.

Мама поворачивается к человеку, которого я раньше не заметила, – к высокому корейцу, одетому в одежду двадцать первого века, как и я. Он в черной сорочке на пуговицах и черных джинсах, седеющие волосы стянуты в длинный, неаккуратный лошадиный хвост. Ему лет пятьдесят с небольшим, и он кажется мне знакомым, но я не могу понять, кто это. Надпись над ним гласит: «Джеосеунг (Часа), уровень ∞».

Мама опускается перед ним на колени и говорит:

– Благодарю тебя за то, что ты позволил мне повидаться с дочерью.

Он кладет ладонь ей на голову, благословляя. Я тоже опускаюсь перед ним на колени. Он сжимает мое плечо. У него сильное рукопожатие.

– Путь открыт, – произносит Джеосеунг. – Туда, куда пойдет твоя мать, ты тоже можешь последовать, Огушин. Но не сегодня, а лишь через сорок тысяч дней.

Я слышу сирены, где-то далеко, будто на другом конце города. Этот звук волной окатывает меня. Я слышу крики. Кто-то рыдает. Харабеоджи тихо молится. Корейские слова льются потоком, взмывают ввысь и падают.

Мы с мамой поднимаемся с колен и смотрим друг на друга. Она снова выглядит самой собой, в том белом ханбоке, в котором мы ее похоронили. Мы обнимаемся, а НИПы толпой выходят из-за наших спин, обтекают нас и исчезают в открытых вратах.

– Прощай, мама. Я люблю тебя, – говорю я.

– Я тоже тебя люблю.

Джеосеунг складывает ладони вместе и кланяется мне.

– Удачи тебе, – говорит он.

Я просыпаюсь в незнакомой кровати на твердом матрасе и жестких, грубых простынях. Где-то падают капли, слышен какой-то писк. Свет притушен, шторы задернуты. Больница.

Я медленно поворачиваю голову вправо. Харабеоджи сидит рядом с моей кроватью и читает свою большую Библию в черном кожаном переплете с позолоченным красным обрезом. Он поднимает голову и широко раскрывает глаза.

– Она очнулась! – он бросается ко мне и хватает меня за руку дрожащими пальцами. – Сан! Слава Богу!

Вбегают медсестры; меня осматривает врач. У меня берут кровь и задают мне вопросы, пока я опять не закрываю глаза, просто для того, чтобы от них избавиться. Потом они опять все уходят, и тогда я вижу папу, который стоит в дверном проеме и держит две пластиковых чашки. Он давно не спал. У него красные глаза.

– Ну, посмотрите-ка, кто вернулся! – он улыбается. – Вот и солнышко.

– Что со мной случилось? – со стоном спрашиваю я.

– Я нашел тебя лежащей без сознания на твоем компьютере, – говорит Харабеоджи.

– Я играла в ЗУП, – не знаю, сколько следует рассказать им сейчас, и расскажу ли я вообще им о том, что со мной случилось и где я в действительности была. – Должно быть, я уснула.