Алишер Таксанов – Сказки о моём драконе (страница 6)

Так мы и жили: человек и дракон, каждый на своём месте, и никакая, даже самая умная машина, больше не пыталась встать между нами.

А если вы вдруг услышите, что техника может заменить дружбу, – не верьте. Это всего лишь красивая реклама.

Параллельные миры драконов

Вечером я вернулся домой с научной лекции, которую прочитал горожанам один приезжий профессор – сухощавый, высокий, с вечно взъерошенными седыми волосами и очками такой толщины, что казалось, за ними скрывается не взгляд, а целая библиотека. Нос у него был крючковатый, голос – резкий, будто он постоянно спорил с невидимым оппонентом, а пиджак висел на плечах так, словно был снят с другого, более оптимистичного человека. Прибыл он из какого-то университета с названием, которое невозможно было ни выговорить, ни запомнить: что-то среднее между «Трансгиперкосмологическим институтом имени фон Клейна» и «Междисциплинарной академией неклассической реальности».

Говорил он, надо признать, увлекательно – о параллельных мирах, существующих в нашей Вселенной. Он исписывал доску математическими формулами, похожими на проклятия древних магов, чертил вложенные друг в друга сферы, многомерные кубы и стрелки, указывающие в никуда. Между делом он цитировал великих физиков – от Ньютона до Эйнштейна, иногда с таким жаром, будто лично с ними спорил на кухне за чашкой чая. И всё же никто из слушателей ничего не понял. В зале стояла тишина, но не благоговейная, а пустая: профессор словно кричал в вакуум. В глазах публики проступала полная деградация мозговых извилин – взгляды стекленели, мысли вязли, и казалось, будто люди плавают в густом тумане, где идеи растворяются, не успев обрести форму, словно дым в пасмурный день.

А профессор тем временем разгонялся всё сильнее.

Он говорил, что мультивселенная – это не фантазия и не поэтическая метафора, а естественное следствие инфляционных моделей космологии. Что каждая возможная квантовая флуктуация порождает собственную ветвь реальности, и что миры «расходятся», как страницы плохо склеенной книги. Он утверждал, что пространство-время может быть «пузырчатым», где каждый пузырь – отдельная вселенная с собственными физическими константами.

– Если параметры тонкой структуры хоть на долю процента иные, – восклицал он, размахивая мелом, – материя либо не собирается в атомы, либо мгновенно коллапсирует! Мы живем в одном из немногих допустимых коридоров бытия!

Он упоминал интерпретацию Эверетта, где каждое квантовое событие разветвляет реальность, говорил о бранах, плавающих в многомерном пространстве, о том, что гравитация может «утекать» в соседние измерения, а время в иных мирах течёт не линейно, а фрактально. Слова «онтологическая избыточность», «когерентность реальностей» и «топологическая несшиваемость миров» сыпались, как град.

И всё это – в зал, где половина слушателей думала о пирожках, а другая – о том, когда же всё закончится.

В итоге все разошлись по своим углам, громко заявляя, что лекция оказалась полезной, необходимой и расширяющей кругозор, хотя ни один из них не смог бы объяснить, почему именно. Видимо, крошечная доля информации всё же просочилась в сознание, но дальше пробуравить не смогла. Я шёл домой с ощущением, будто у меня из ушей идёт дым от перегрузки мозга.

Меня тоже терзали смутные сомнения: практическую значимость из этой лекции извлечь было трудно. И всё же теория не казалась мне ни фантастичной, ни безумной – скорее пугающе логичной. Всю дорогу я об этом размышлял, пока не пришёл домой с опухшей головой. Спать не хотелось: внутри всё бурлило, зудело стремлением хоть как-то ухватиться за неведомое.

Разумеется, своими мыслями я поделился с питомцем. Зубастик в это время колдовал на кухне над пиццей с рыбой, как я и заказывал ещё днём: он аккуратно раскладывал ломтики копчёного лосося, посыпал всё тёртым сыром, добавлял специи и время от времени осторожно поддувал огоньком, чтобы тесто пропекалось равномерно. Запах стоял такой, что философские вопросы временно отступали.

Оторвавшись от дела, Зубастик удивлённо посмотрел на меня, словно видел впервые, потом громко хмыкнул:

– Ну, хозяин, ты меня радуешь. И тем, что ходишь на такие лекции, и тем, что из них хоть что-то выносишь. Ты прав: практическая значимость теории параллельных миров определяется лишь наличием соответствующих технологий. Но всё упирается в одно – а нужно ли это нам?

– Ты о чём? – не понял я.

– Прежде всего, – сказал он, прищурившись, – расскажи, что ты вообще понял из этой теории, вложенной в твой, скажем так, немного примитивный мозг этим профессором.

Я замялся, почесал затылок и выдавил:

– Э-э-э… ну… то, что во Вселенной существуют тысячи планет с названием Земля. И там такой же мир, как здесь. То есть есть тысячи я, тысячи ты, мой дружок, тысячи тупиц-соседок Дорис, тысячи злых бакалейщиков Йоханессов, тысячи городов с названием Гамбурпитц и тысячи одинаковых бургомистров, не отличающихся умом… Короче, все мы – зеркала одного и того же мира. Мультивселенная, так сказать…

Дракон аккуратно задвинул пиццу в печь, захлопнул тяжёлую крышку, откуда тут же потянуло ароматом рыбы, сыра и чего-то слегка подпаленного – фирменный стиль Зубастика. После этого он важно прошествовал к креслу, уселся в него, закинул заднюю лапу на лапу, почти по-человечески, и уставился на меня долгим, чуть мутноватым взглядом. Впрочем, мутность эта, скорее всего, объяснялась его огромными очками с толстыми линзами, которые искажали глаза так, будто внутри них медленно плавали два зеленоватых аквариума. Отражение огня из печи прыгало по стеклам, придавая ему вид профессора, уставшего от глупости студентов.

– Ты уловил правильно основную мысль, – начал он размеренно, – но не дошёл до одного важного момента… Наука, в частности физика, в теориях многомировой интерпретации квантовой механики, суперструн и Мультивселенной предполагает существование множественности миров-параллелей. По оценкам учёных, придерживающихся теории суперструн, параллельных миров может быть от десяти в сотой степени до десяти в пятисотой степени штук… или вообще бесконечное множество.

Я, не моргая, смотрел на него, чувствуя, как мой мозг тихо поскрипывает, словно старая дверца.

Зубастик это заметил и смягчился:

– Хотя, впрочем, профессор мог этого не уточнять. Несмотря на зеркальность миров, они всё же отличаются. Понимаешь, зеркала, создающие параллельные миры, – кривые. Они искажают реальность. Как те зеркала в Комнате Смеха: смотришь – вроде ты, а вроде пузо до пола, ноги как спички, а нос размером с чайник. Но при этом эти миры могут пересекаться. То есть существует возможность входа… и выхода.

Я почесал нос, стараясь выглядеть задумчивым.

– Так в чём тут проблема?

– А в том, – ответил дракон, слегка наклоняясь вперёд, – что в одном мире, например в нашем, жизнь течёт так, как мы привыкли. А в другом, параллельном, всё может быть иначе. Это не полное отражение реальности.

– А как это на практике? – спросил я, изобразив умное выражение лица.

Зубастик прищурился. По выражению его морды было ясно: коэффициент моего умственного состояния он уже вычислил и записал где-то в уме с минусом.

– На практике… – протянул он. – Ну, скажем, в одном мире бургомистр может обладать интеллектом, а соседка Дорис – быть твоей женой.

– Уф, не городи ерунды! – я аж передёрнулся, живо представив эту жуткую картину: я в обнимку с ведьмой-соседкой, у которой брань заменяет высокую литературу, а сковорода – универсальный аргумент в любом споре. От одной мысли у меня похолодели ладони, а где-то внутри проснулось чувство экзистенциального ужаса. Её, между прочим, боятся даже самые злобные собаки нашего города.

Зубастик почесал под левым крылом и философски заметил:

– Гм… хозяин, чего зря болтать. Надо посмотреть.

Я ошарашенно уставился на него:

– Как это – посмотреть?

– А так. У меня есть одна древняя технология… драконовская, разумеется. Она позволит нам заглянуть в параллельные миры.

С этими словами он поднялся с кресла и исчез в своей каморке. Я услышал оттуда лязг металла, шорох страниц и подозрительное позвякивание, словно кто-то тряс мешок с болтами и амулетами.

Минут через пять Зубастик вернулся, нагруженный как портовый грузчик: в лапах у него были странные приборы, пучки проводов, линзы, инструменты, а также огромная, тяжёлая книга в чешуйчатом переплёте. На обложке переливались символы – угловатые, изломанные, будто сами буквы были живыми. Внутри хранилась вся драконовская премудрость: история их рода, формулы алхимии, схемы астрологических расчётов, основы иных наук и заклинания. Всё это было написано на древнем драконьем языке – таком, что человеку даже не понять, где там начало строки, а где её конец.

Не тратя времени на объяснения, Зубастик разложил всё это на полу и принялся мастерить агрегат, больше всего напоминавший огромные напольные часы с маятником и гирями. Только вместо циферблата у них было кольцо с рунами, а вместо обычных гирь – кристаллы, слабо светящиеся изнутри. Он ловко запаивал провода и микросхемы, крутил шестерёнки, на слух определяя их зацепление, и щелчком когтя проверял эластичность пружин. Маятник тихо покачивался, издавая глухой, почти сердечный стук.