Алишер Таксанов – Сказки о моём драконе (страница 13)

Я переглянулся с Зубастиком. Тот едва заметно усмехнулся, ноздри чуть дрожали от предвкушения.

– Знаешь что, – сказал дракон, – хозяин, пожалуй, стоит не спорить. Лучше пригласим гостя.

Мы втроём поднялись в гостиную, осторожно поставили скрипичный ключ на стол. Циклоп смотрел на нас, потом на приз, потом снова на Зубастика. И вдруг мы начали смеяться – сначала робко, потом всё громче.

Сначала мы отпили по капле, потом ещё, а музыка и смех словно растянулись по комнате, переплетаясь с солнечными лучами, которые залетали через окно. И произошло невероятное: дракон и циклоп, заклятые антиподы, впервые за тысячу лет почувствовали настоящую дружбу, а не вражду.

С тех пор они устраивали совместные концерты, делились опытом, смеялись и шутлили друг с другом. А главное, никто больше не видел в них врагов – только два странных, но гениальных музыканта, которые вместе могли согреть сердца любого слушателя.

И я понял: иногда естественные враги становятся лучшими друзьями – если есть музыка, смех и готовность оставить старые счёты позади.

На этом наша сказка и закончилась, а за окном солнце светило ярче, чем когда-либо, и воробьи, казалось, чирикали в такт музыке, которой уже не было конца

Дракон и инопланетяне

Стояла весна. Та самая, настоящая: с рыхлой, тёплой землёй, пахнущей влагой и прошлогодней листвой, с робкими зелёными стрелками травы и прозрачным небом, в котором облака плыли медленно, как ленивые овцы. Воздух был наполнен звоном – жужжали насекомые, перекликались птицы, а солнце светило уже не по-зимнему осторожно, а уверенно, будто знало: его время пришло.

Я копался в огороде, сажая дыни, когда сверху свалилась тарелка.

Нет, это не была обычная посуда, какая стояла на кухне. Это была какая-то большая металлическая конструкция в форме глубокой тарелки, только на трёх телескопических ножках, которые выдвигались и складывались с мягким щелчком, будто суставы у живого существа. Поверхность её была матовой, серо-стальной, без швов и болтов, словно её вылили целиком. По ободу бежали тонкие светящиеся линии, а в центре пульсировал круг, меняя цвет от бледно-жёлтого до холодного голубого.

Она негромко жужжала и изливала жёлтый и голубой свет, пугая не только меня, но и летящих пчёл, прыгающих воробьёв и ползающих кротов, коих в моём огороде было немало. Живность вела себя странно: воробьи разом разлетелись, кроты вылезли на поверхность и тут же снова зарылись, а пчёлы заметались, будто потеряли ориентир. Иногда от конструкции отлетали искры – сухие, резкие, как у бенгальского огня в новогоднюю ночь. И у меня возникло серьёзное опасение пожара: погода стояла сухая, трава уже подсохла, а деревья могли вспыхнуть даже от небольшой искры. Я невольно сделал шаг назад, прикидывая, куда бежать, если полыхнёт.

Я был один в этот момент, не считая какого-то шмеля, который постоянно крутился над моей головой. Он гудел низко и недовольно, словно комментировал происходящее, иногда зависал прямо перед моим лицом, а потом снова описывал круги, явно не понимая, что за безобразие вторглось на его территорию.

Мой питомец – дракон Зубастик – как всегда занимался своими делами. Где-то в своей каморке он что-то чертил на бумаге, считал в уме, бормотал формулы, короче, изобретал и сюда носа не показывал. Иногда оттуда доносился скрип пера, иногда – глухой хлопок, словно он хлопал себя по лбу, а иногда – радостное «Ага!». Не зря его недавно утвердили в звании «Почётного профессора»: он этим гордился, но, надо отдать должное, не зазнался… почти. Загордился ровно настолько, чтобы забыть о домашних обязанностях. Всё взвалил на меня, а сам коротко отвечал:

– Хозяин, я занят… Как-нибудь без меня.

Это был прозрачный намёк: подметать полы и копать землю нынче ему не по статусу.

Ругаться с профессором не подобало, и я отправился по другую сторону дома, где располагались грядки с овощами и плодами, и привычно перекапывал землю. Лопата входила в почву мягко, комья рассыпались, пахло корнями и сыростью, и всё шло своим чередом – до того самого момента, как эта штука прилетела с неба и озадачила меня окончательно. Особенно в той части, когда вдруг в её боку проявилась дыра, словно металл стал жидким, и из неё посыпались… кирпичи.

Нет, это тоже не были кирпичи в нашем понимании, хотя по форме и цвету они уж больно походили на строительный материал. Только были они большими – в пол моего роста – и у каждого имелось семь или восемь коротких конечностей, торчащих из боков. Эти «лапки» шевелились, цеплялись за землю, а сами кирпичи негромко жужжали – видимо, это была форма их коммуникационной связи.

Может, их понимали пчёлы, потому что те вдруг разом улетели прочь, за исключением всё того же шмеля. Он завис неподвижно в воздухе, как подвешенный на нитке, и тоже с явным недоумением наблюдал за незваными гостями, слегка наклоняя тело то в одну, то в другую сторону.

– Жжжж-жуууу… жж-жаааааа… жжж-жыыыы… – доносилась от них непривычная для моего восприятия речь. Звуки были вибрирующие, тянущиеся, с переливами, будто несколько старых трансформаторов пытались петь хором. Они чего-то от меня хотели, окружив полукольцом и шевеля странными конечностями. Ни глаз, ни носа, ни ушей, ни рта… Откуда тогда эти звуки?

Приглядевшись, я заметил, что звуки исходят от самого тела, как будто внутри у них работал механизм, похожий на будильник, издающий трель из глубины корпуса. Видимо, орган речи у них располагался внутри. При этом их поверхность темнела, переходя из рыжевато-коричневой в почти чёрную – возможно, так проявлялись их чувства. Вот только было совершенно непонятно, радость это или злость.

– Я ничего не понимаю! – сердито произнёс я, сжав покрепче лопату. В этот момент мне показалось, что орудие труда вполне может превратиться и в оружие защиты, если умело дать ковшом по конечностям кирпича, который приблизился ко мне на подозрительно интимное расстояние.

– Гжжж-жююю… бзжиуу-зууу… – в несколько иной интонации продолжили кирпичи и бесцеремонно схватили меня за ноги своими короткими, но неожиданно сильными конечностями, потянув куда-то в сторону. Это было уже слишком. Такое не могло не возмутить даже меня, обычно степенного и спокойного.

– Пошли прочь! – крикнул я и трахнул лопатой по самому наглому кирпичу, который буквально толкал меня в спину.

Металл высек искры. Кирпич завертелся на месте, как юла, его жужжание стало резким, визгливым, явно возмущённым:

– Бзээээ-эээ-уууу! Бжиаааа-ууууу!

На его теле остался серо-зеленоватый след – глубокая полоса, будто шрам.

И я понял: весна в этом году будет… необычной.

Не знаю, был ли это призыв, негодование или нечто третье, однако кирпичи разом отскочили от меня и почти одновременно поменяли цвет. Их рыжевато-бурые поверхности потемнели, словно по ним пролили густую нефть: оттенки ушли в глубокий чёрный с металлическим блеском, а по телам пробежали едва заметные пульсирующие прожилки, как трещины в обсидиане. Конечности напряглись, вытянулись, движения стали резкими и слаженными – в них больше не было суеты, только холодная решимость.

Потом они разом окружили меня плотным кольцом и начали пищать уже не разрозненно, а вместе, синхронно, отчего звук стал гнетущим, давящим на уши:

– Бжууу-жуууу!.. Гжууу-ээ-эуууу!..

Писк был пронзительный, с вибрацией, от которой дрожали зубы и внутри грудной клетки неприятно резонировало, будто меня превратили в часть их странного инструмента.

В этот момент из тарелки вырвался зелёный луч. Он ударил мне прямо в глаза. Я зажмурился – свет не жёг зрачки, не ослеплял, но сам факт такого воздействия напугал до дрожи. И не напрасно: я внезапно почувствовал, что теряю вес. Не в переносном смысле – буквально. Земля ушла из-под ног, и они оторвались от почвы. Я стал подниматься в воздух медленно и неумолимо, как воздушный шарик, наполненный гелием, – без рывков, без ускорения, словно так и должно быть.

Открыв глаза, я увидел, как огород стремительно уменьшается внизу: грядки слились в полосы, дом стал игрушечным, а тарелка нависала надо мной, открывая в своём корпусе дыру, края которой плавно переливались, будто металл был живым и текучим.

– Эй-эй, что вы, камни тупые, делаете?! – заорал я, понимая, что висну на высоте метров сорок, а зелёный луч медленно, но уверенно втягивает меня в это отверстие. Паника накрыла с головой. Я размахивал руками, но воздух был плотным, вязким, словно я плыл в невидимой воде. Колдовство какое-то, не иначе!

Шмель, который ни на секунду не покидал меня, вдруг дико взвизгнул, словно обжёгся, и стрелой рванул в сторону, оставив за собой рваный зигзаг полёта. Его гудение оборвалось резко, как перерезанная струна. Я даже не успел проследить, куда он делся, потому что в следующий миг оказался внутри этой странной посудины.

А дальше – пустота.

Меня отрубило. Словно кто-то щёлкнул выключателем: погасло зрение, исчез слух, распалась мысль. Память свернулась, как плохо сложенная простыня. Не было ни темноты, ни света – просто небытие. Возможно, это и был сон, но сон без образов, без времени, без меня самого.

Очнулся я спустя неизвестно сколько. Не могу сказать, долго ли был в отключке: в этом месте не существовало ни дня, ни ночи. Я находился в замкнутом пространстве, белом, словно заполненном густым молочным туманом. Свет был рассеянным, без источника, а дальше пяти метров ничего не просматривалось – всё тонуло в однородной пелене.