Алишер Таксанов – Сказки о моём драконе (страница 10)

Мир вокруг нас начал скукоживаться, словно его сжимали невидимые руки: цвета потускнели, пространство свернулось в спираль, степь и небо втянулись в одну точку – и мы вновь оказались в нашем жилище.

И сразу поняли: мы опоздали. Из плиты валил густой черный дым, тяжелый и едкий. Он клубился под потолком, пропитывал всё вокруг запахом гари.

Ругаясь сквозь зубы, Зубастик натянул перчатки и вытащил из печи то, что когда-то было пиццей. Теперь это был плоский, угольно-черный диск, местами еще тлеющий. Затем он щедро залил раскаленную плиту противопожарной пеной – белая масса вспенилась, зашипела, посыпались искры. Комната наполнилась треском и удушающим дымом, у меня заслезились глаза, и пришлось распахнуть окно настежь.

– Вот чем заканчиваются лекции никчемного профессора на практике, – сердито буркнул дракон и, махнув хвостом, ушел в свою каморку. – Не отвлекай меня, хозяин, я хочу заняться наукой!

Я остался за столом. Отломил кусочек уголька от того, что некогда называлось итальянским блюдом, осторожно отгрыз его и поморщился – вкус был соответствующий виду.

Жуя, я размышлял обо всех мирах, которые мы видели, перебирал их один за другим – жестокие, безумные, перекошенные. И пришел к выводу, что настоящая реальность всё-таки лучше всех. Здесь, по крайней мере, никто никому не угрожает: ни я дракону, ни дракон мне.

Дракон и его антипод

Был хороший день. Солнце стояло высоко и мягко, будто нарочно стараясь не жечь, а ласкать. Воздух был наполнен ленивым теплом, в котором звуки растворялись, а тени подрагивали, словно от нетерпения. Где-то за окнами обещающе шуршали листья, и казалось, что сама погода намекает: самое время выйти, пройтись, дать мыслям разбрестись по аллеям вместе с шагами. Казалось, время для прогулок.

Увы, нас занимали другие дела.

Мы с Зубастиком находились в библиотеке и читали каждый своё – по интеллекту и интересу. Ну, это у моего дракона в каморке была огромная библиотека, и поэтому, если честно, я находился у него, заняв небольшое кресло, тогда как он восседал на диване под свой размер.

Библиотека поражала воображение. Стеллажи поднимались до самого потолка, теряясь в полумраке, а между ними вились узкие проходы, словно тропинки в древнем лесу знаний. Книги были разными: одни – в потрёпанных кожаных переплётах с тиснёными символами, другие – с металлическими застёжками, третьи – слегка светились, будто внутри них тлел собственный разум. В воздухе стоял густой запах старой бумаги, пыли, чернил и едва уловимый аромат озона – след магических экспериментов. Иногда какая-нибудь книга тихо шуршала страницами сама по себе, словно вспоминая прочитанное.

Я устроился в небольшом кресле, которое по меркам дракона годилось разве что для гостя-гнома, а Зубастик развалился на массивном диване, специально укреплённом чарами, чтобы не рассыпаться под его весом. Правда, его книги мне были не по силу осилить – уж больно много магии и науки там было. Я предпочитал лёгкую литературу – журналы, где больше двигающихся фотографий и меньше заумного текста.

Мой журнал был ярким, глянцевым, страницы в нём шуршали весело, а иллюстрации иногда действительно шевелились: дракон-модель моргал, реклама самонагревающегося чайника подмигивала, а схема «десять способов узнать, что ваш сосед – оборотень» сама перелистывалась, если задержаться слишком долго. Тексты были короткими, нарочито простыми, с крупными заголовками и обещаниями сенсаций на каждом развороте.

Зубастик же, наоборот, поглощал фолианты сложного математического труда об интегралах третьего порядка. Это был увесистый том с серым, почти каменным переплётом, испещрённым формулами вместо узоров. На страницах теснились символы, дроби, знаки сумм и интегралов, уходящие в несколько уровней вложенности. Там рассматривались многомерные пространства, искривлённые поля и способы вычислить то, что в принципе не хотело вычисляться. Формулы переплетались с комментариями на древнедраконьем наречии, а некоторые абзацы сопровождались магическими диаграммами, которые медленно вращались, помогая понять смысл.

При этом он попивал из большой кружки кофе. Кружка была размером с ведро, керамическая, с трещинками от времени и надписью: «Не трогать до третьей чашки». От неё поднимался густой аромат обжаренных зёрен, горький и бодрящий, а сам кофе был настолько крепким, что, казалось, мог растворить ложку. Зубастик делал медленные, вдумчивые глотки, словно подпитывал не только тело, но и мыслительный процесс.

У него был такой вид, что вот-вот получит Нобелевскую премию в области квантовой механики или там молекулярной физики: слегка нахмуренные бровные гребни, сосредоточенный взгляд, кончик хвоста, задумчиво постукивающий по полу.

В одно мгновение я отложил журнал «Любопытные новости» – издание, специализирующееся на странностях мира: загадочные исчезновения носков, интервью с говорящими грибами, рейтинги самых нелепых проклятий недели и рубрика «Наука, но не слишком». И, потягиваясь, чтобы размять мышцы от долгого скованного сидения, спросил:

– Слышь, дружище, у драконов есть естественные враги?

– Чего? – не понял дракон, оторвавшись от толстенного тома. Его глаза были туманными, словно он только что вынырнул из глубин сложных расчётов: зрачки слегка расширены, взгляд расфокусирован, а на рогах ещё будто задержались отблески формул. – Какие враги?

– Тут пишут, – и я указал на страницу в журнале, – что в природе гармонично всё, в том числе и наличие врагов. Например, естественным врагом зайцев является волк, мышей – кошка, воробьёв – сокол, червяков – птицы. Если нет врагов, то животные вымирают, так как нет эволюции…

Мой вопрос оказался неожиданным для питомца. Он замер, медленно моргнул, закрыл книгу пальцем-когтем и задумался. Его хвост перестал двигаться, а уши чуть дёрнулись – верный признак того, что я попал в точку, о которой он раньше не задумывался.

– Хм, – Зубастик отложил книгу и поправил очки на морде. – Впервые слышу, хозяин, чтобы тебя заинтересовали научные трактаты… Хотя твой журнал – набор сплетен и небылиц, однако, судя по всему, кое-когда в нём проскальзывают здравые мысли. Ты прав, без естественного противника у особей нет эволюционного развития, нет естественного отбора, ведь в дикой природе выживает сильнейший… враг – это борьба за существование, это наследственная изменчивость и адаптация.

– Но вы не вымерли, значит, враги есть? – хитро подмигнул я дракону, радуясь, что задал каверзный и умный вопрос. В груди даже разлилось тёплое чувство собственной сообразительности.

Тот тяжело вздохнул и сказал:

– Ты прав, хозяин. Есть. Правда, этого «естественного» врага мы создали сами…

Я в недоумении повертел головой:

– Как это? Поясни.

Питомец опять вздохнул и снял уже очки, аккуратно положив их на край столика, словно боялся спугнуть мысль. После этого он стал медленно крутить хвостом – лениво, по кругу, но с заметным напряжением: кончик хвоста то и дело подрагивал, задевая ножки мебели, а иногда с глухим стуком ударялся о пол, выдавая его внутреннее беспокойство.

– Ты слушал легенду о гомункулесе? Нет?.. Так слушай: когда-то – а точной даты никто не знает – один старый еврей, профессор-алхимик из Пражского университета решил создать искусственного человека, используя магию и науку. Ему тоже хотелось стать Богом. И он его сотворил из глины. Так появился гомункулус – хитрый и жадный, который внешне напоминал человека, но не имел никакого генетического сходства с «хомо сапиенсом»…

– С кем? – не понял я.

– Ну, с вами, с людьми… «Хомо сапиенс», «Хомо эректус», «Хомо неандерталус»… Ладно, хозяин, не вбивай себе в голову… – дракон запнулся, видимо, осознав, что в латыни я не спец.

Я только протянул:

– А-а-а…

– Так вот, этот гомункулус возненавидел своего создателя и стал мстить ему за то, что он маленький, некрасивый и бедный. Так у человека появился естественный враг…

– Но у меня нет врагов, – сказал я. – Я никогда не видел этого гомункулуса.

– Есть, есть, просто ты их не видишь, – «успокоил» меня дракон. – И я отпугиваю их… Но сейчас речь не о вас, людях, а о драконах и их естественных врагах. У нас тоже был такой умник – профессор Драхилий фон Шпрингер, дракон из шпенглераевского рода.

При упоминании имени Зубастик нахмурился. Драхилий фон Шпрингер, по его словам, был высоким даже по драконьим меркам, с узкой вытянутой мордой и холодными, почти стеклянными глазами. Его чешуя имела редкий пепельно-серебристый оттенок, а движения были резкими, отрывистыми – как у существа, привыкшего повелевать формулами, а не стихиями. Он носил длинный ученый плащ, расшитый рунами, и презирал старые драконьи традиции, считая их «архаикой, тормозящей прогресс».

– Он решил создать такого гомункулуса, и это было несколько тысяч лет назад, до истории с пражским алхимиком. И при помощи магии и науки сотворил циклопа.

– Циклопа? Э-э-э… Я думал, это древнегреческие мифы… – ошарашенно произнес я. – Одиссей боролся с одним из них – это я помню из Истории Древнего мира…

Перед моим взором пронесся циклоп: громадное существо с перекошенной, словно высеченной из камня фигурой, с одной-единственной огромной глазницей посреди лба. Кожа его была грубой, серо-бурой, будто покрытой трещинами, а изо рта торчали кривые зубы, похожие на обломки скал. Он тяжело дышал, сжимая в руках дубину, и от одного его взгляда веяло тупой, но опасной яростью. Я потряс головой, и видение исчезло.