Алишер Таксанов – Похищение мумии (страница 6)
Мирзаев относился к ритуалу со всей серьёзностью. Он был человек романтической веры – честный комсомолец, не запятнавший ни честь, ни билет. Хотя по уставу в комсомоле можно было состоять лишь до 28 лет, ему уже стукнуло 25, и он заранее беспокоился:
– Думаю, мне продлят членство, Вячеслав Муркелович. Я ведь не простой физик, я – нейрофизик! А когда исполнится сорок, вступлю в партию. Ведь я заслужу это право! – говорил он с пылающим лицом и верой юного идеалиста.
– Нет, милый мой друг, – прервал его Вячеслав Муркелович, поправляя очки. – КПСС – это дохлая организация, возглавляемая пятнистым Горбачёвым. Он продал идеи Ленина за доллары, как мясо на рынке! Мы возродим ВКП(б) – подлинную партию, без словоблудия, без реформаторов и интеллигентских нюней! Ленин вернёт себе силу, авторитет и власть! Это будет партия настоящих борцов, не говорящих о счастье человечества – а создающих его!
Он говорил с такой уверенностью, что даже электрические лампы подрагивали, будто вторя его голосу.
– Наш бой с врагами Великого Октября начнётся не в Москве, – продолжал он, возбуждённый, с блеском в глазах. – В Москве теперь одни предатели, ревизионисты и либералы, там в Кремле давно засели импотенты духа. Нет! Начнём с Ташкента!
Он ударил кулаком по столу, и пробирки звякнули.
– Потому что узбекский народ ближе всех к коммунизму. Они трудолюбивы, уважают старших, живут общиной, а не ради себя. У них в крови – коллективизм! Они не боятся жары, голода и трудностей. Они – естественные строители социализма!
Останакул слушал его, и сердце его наполнялось гордостью. Да, он тоже так считал. Для него коммунизм не был сухой теорией, как у московских философов. Это был живой строй, при котором узбеки получили свою государственность, возродили язык, культуру и веру в справедливость.
– Да, учитель, – шептал он с восторгом. – Коммунизм – это наш дух! Это как плов – когда всё смешано, но всё на месте!
Вячеслав Муркелович усмехнулся, похлопал его по плечу:
– Правильно, мой ученик. Мы сварим свой исторический плов – и подадим человечеству!
И где-то в глубине морга, за железной дверью, что-то звякнуло. Может, пробирка. А может, история, которая уже готовилась воскреснуть из мёртвых.
– А как мы это сделаем? – спросил Останакул, когда ритуал очищения закончился. Они снова оделись, и, как ни в чём не бывало, сели за большой хирургический стол, на котором Мурзилкин уже накрыл дастархан – простую скатерть, ставил миски с пловом, горки лепёшек, парующую самсу и, конечно, бутылку арака – узбекской водки, чистого и священного напитка рабочих и крестьян. Для хозяина морга присутствие трупа на столе не было шокирующим – он к этому привык. Мёртвые не просят, не ворчат и не отнимают еду.
Останакул без смущения уселся рядом и, не глядя, стал ложкой за ложкой черпать рассыпчатый рис, разбрасывая крошки лепёшки по колену и прямо на ногу лежащего неподалёку трупа. Иногда он машинально подталкивал бедро мёртвого ботинком, как будто проверял, не мешает ли тот. Ему показалось забавным, когда кусок жареного мяса отскочил с ложки и, как случайный подарок судьбы, упал прямо в приоткрытый рот трупа. Челюсть, сшитая хирургическими швами, на секунду захлопнулась, словно проглотив кусок; Мурзилкин улыбнулся сухо и продолжил раскладывать угощение.
– Мы с тобой создали «Революцию», – сказал Вячеслав Муркелович, глядя в стакан, – и для чего она?
– Чтобы оживлять органы животных и вшивать их в тела людей, – без задней мысли ответил Останакул. Он не подозревал, как далёк от истинной цели их эксперимента; его понимание ограничивалось ремеслом и удержанием жизни на пару минут дольше, чем обычно.
Мурзилкин сделал глоток арака и поморщился – напиток жёг пищевод, но разогревал и решимость.
– Нет, друг мой, – тихо проговорил он, – не ради этого. Не ради торгов и подкрепления. Чтобы воскресить Владимира Ильича Ленина и чтобы революция началась заново. Здесь. В Ташкенте.
Останакул резко стиснул ложку.
– Но ведь его тело в Москве! – выпалило ему в ответ, и кусок мяса выскользнул из его рта и закатился за хирургический стол. Парень вилкой проткнул его, но на самом деле подхватил кусок трупьего мяса. Но поскольку был ошарашен информацией, то сжевал его, даже не моргнув.
Мурзилкин, не теряя деловой минорности, откусил огурец и посмотрел на ученика с довольной лёгкой усмешкой.
– Пока – в Москве, – проговорил он. – Пока лежит в Мавзолее, пока бережно стоит в стеклянном саркофаге и пока охраняется Кремлёвским полком. Ключевое слово – пока.
– А что потом? – шёпотом спросил Останакул, и в его голосе дрогнул страх.
– Потом мы доставим его сюда, – сказал Вячеслав Муркелович спокойно, – в нашу горбольницу. И наша обязанность – оживить вождя мирового пролетариата. Он вернёт страну на прежние рельсы, прогонит Горбачёва и всех этих бюрократов, что жируют на партийной кассе.
Останакул пролепетал имя, которое у него давно вызывало отвращение:
– То есть… самого Ислама Абдуганиевича?.. – произнёс он тихо, и сердце его судорожно забилось.
– И его, – холодно кивнул Мурзилкин. – Первый предатель среди узбекских коммунистов. Ты видел, как он вел себя на последнем съезде КПСС?
На мгновение в морге погас свет: лампы на секунду помаргали, холодильные агрегаты глухо заурчали, и в этой паузе повисла странная тишина – частое явление в городе, где напряжение в сети щёлкало, как усталый краб. Полупрозрачная луна просветила окно, затем моторы в холодильных шкафах снова завелись, и холодный гул заполнил подвал. Лампочки мигнули и восстановили привычный медицинский белый свет.
– Нет, домла, – прошептал Останакул, и в его груди поднялась волна возмущения, которая вырвалась в резком фырканье. Глаза заблестели, губы поджались – он хотел встать, потребовать справедливости, но вместо этого уперся локтем в стол и опять стал есть, стараясь заглушить дрожь.
– Он шевелил губами и не пел «Интернационал», – прошипел патологоанатом, бьющий по столу, словно проверяя пластичность своей ярости. – Весь съезд сидел с кислым лицом. А вернулся в Ташкент и провозгласил себя президентом Узбекской Советской Социалистической Республики! Слухи доходят о том, что он готовит реформу – отказаться от социализма и превратить всё в республику с уклоном в нечто другое!
Останакул недовольно фыркнул, лицо его покраснело от смеси стыда, возмущения и выпитого арака. Он вскинул голову, глаза его сверкнули огнём молодости – не столько от веры, сколько от энтузиазма, который неистовствовал в его груди.
– Да-да, – сверкнул в ответ Мурзилкин, – больно им, черт бы их побрал! – и выпил ещё один стакан крепкого арака. Останакул, не раздумывая, поддержал учителя и сделал большой глоток.
С улицы доносилась ломанная, чуть визгливая поп-песня «Фристайла»: «Больно мне, больно…», и рэфрен лился сквозь стекло. Музыка казалась Мурзилкину и Останакулу оскорблением, музыкой гибели; она прерывала священный разговор и мешала слуху революции.
– Больно им будет, – пробормотал Вячеслав Муркелович, сжав кулак. – Когда красногвардейцы во главе с Лениным скинут их в овраг забвения.
Останакул встал и медленно подошёл к окну. Он закрыл раму, плотнее прижав штору – и песня тут же затихла, став приглушённым эхом. В комнате снова осталась только их двоичная симфония: плеск арака в стаканах, шорох ложек, лёгкое тиканье хронометра и гул холодильников. В это мгновение два человека в подвале, среди трупов и пробирок, ощутили себя центром мира – и одновременно его локальным, странным ядром.
Глава четвёртая. Похищение мумии
Глубокая ночь накрыла Москву своим бархатным покрывалом. Темнота была густой, почти вязкой – даже свет редких фонарей, отражаясь в лужах после вечернего дождя, не мог пробиться сквозь этот туманный мрак.
Город дышал усталостью: последние автобусы гудели пустыми кузовами, редкие автомобили прорезали ночную столицу своими фарами, как ножом по ткани. В воздухе стояла тихая, вязкая тревога, будто сама Москва чувствовала – приближается что-то неладное.
На Красной площади царила торжественная тишина. Огромное пространство, окаймлённое зубцами Кремлёвской стены, выглядело как вымершее святилище. Красная звезда над Спасской башней по-прежнему сияла, но уже не вдохновляла – её свет стал холодным, равнодушным. Когда-то она была символом веры, теперь – лишь декорацией уходящей эпохи.
Перед Мавзолеем стоял почётный караул – два солдата в шинелях, с белыми ремнями, сапогами, натёртыми до блеска, и карабинами, покоящимися у плеча. На их лицах застыла маска дисциплины – взгляд прямой, дыхание ровное. Только лёгкий пар вырывался изо рта, когда они тихо выдыхали в прохладную ночь.
Лето 1991 года было тёплым, но по ночам прохлада с Москвы-реки ползла вверх, вкрадчиво пробираясь под воротники и сквозь рукава. С реки тянуло влагой и чем-то железным, будто запахом старого времени.
И вот, около полуночи, у Мавзолея бесшумно притормозили три машины – две милицейские «Волги» и один микроавтобус «РАФ» с медицинскими эмблемами. Их прибытие выглядело внезапно, но без суеты. Фары тут же погасли.
Часовые бросили короткие взгляды – ни звука, ни окрика. Никто не предупреждал их о ночной операции. Значит, что-то чрезвычайное. Возможно, проверка, возможно, происшествие. Но солдаты не дернулись – не положено. Да и кому могла прийти в голову безумная мысль совершить преступление на Красной площади, под самой стеной Кремля?