Алишер Таксанов – Похищение мумии (страница 3)

Страна, переживавшая кризис идеологии, словно отказывалась от науки и рациональности, скатываясь в странное состояние коллективного психоза. Люди, которые ещё вчера изучали «научный коммунизм», сегодня слушали колдунов и экстрасенсов. Имена Аллана Чумака и Анатолия Кашпировского знали буквально все, и они ближе, чем имена Горбачев, Рейган, Маргарет Тетчер.

Один молча сидел перед камерой и «заряжал» воду и кремы через телевизор, а другой проводил сеансы массового гипноза, во время которых люди в зале плакали, смеялись и падали в обморок. И, что самое удивительное, доверия к ним было зачастую больше, чем ко всему Политбюро ЦК КПСС.

На этом фоне заявление Юрия Лонго прозвучало как нечто вполне возможное. В интервью он сказал, что не собирается останавливаться на достигнутом.

– Следующий шаг, – загадочно улыбаясь, говорил он, – это воскрешение Владимира Ильича Ленина в Мавзолее.

Газеты подхватили эту тему. Одни писали о сенсации, другие возмущались, третьи требовали расследования. Страна обсуждала, возможно ли такое вообще. После цены на колбасу советских граждан интересовало именно это.

Правда вскоре выяснилась. Через несколько месяцев в прессе появилось разоблачение: «оживление покойника» в морге оказалось обычной постановкой. Человек под простынёй был живым актёром, а вся сцена – заранее подготовленным трюком, разыгранным Лонго и его ассистентами.

Но, как часто бывает в таких случаях, разоблачение мало кого убедило. Люди, поверившие в чудо, отказывались признавать, что его не было. Они говорили, что власти просто испугались, что настоящие маги раскрыли свои возможности. Кто-то утверждал, что актёра подменили, кто-то – что журналисты солгали.

Чудо продолжало жить в слухах. Однако именно эта история неожиданно подействовала на одного человека. Вячеслав Мурзилкин, работавший тогда главным в морге, внимательно следил за всей этой шумихой. Он читал статьи, смотрел телевизионные передачи и постепенно приходил к странной мысли.

Если шарлатан может так убедительно инсценировать воскрешение, значит люди готовы поверить в саму возможность оживления. А значит – это можно сделать по-настоящему. В голове патологоанатома родилась идея: нужно реально оживить Ленина. Вернуть вождя революции к жизни, чтобы спасти страну от распада и вернуть её в русло социализма. Иначе, как он думал, в Москве окончательно утвердятся шарлатаны и ревизионисты, которые окончательно похоронят революционное дело.

С этого момента Мурзилкин начал работать над своим проектом с почти фанатичной настойчивостью. Он проводил эксперименты, записывал формулы, искал способы запустить мёртвую ткань.

Сначала он экспериментировал на органах. Сохранял сердца, почки, желудки, извлечённые у умерших. Вводил им собственный препарат – загадочную смесь, которую он назвал «Революция». Название родилось не случайно: Мурзилкин считал, что его открытие станет новой Октябрьской революцией – только теперь не в обществе, а в биологии.

Только первые опыты были катастрофическими. Едва в сосуд попадал препарат, как начинались чудеса кошмарного толка. Сердце вспухало, краснело и взрывалось, разбрызгивая горячие брызги по халату и стенам. Почки шипели, словно кипяток в чайнике, желудок надувался и трещал. Селезёнка брызгала странной синей жидкостью – словно чернила, а кишечник извивался, как клубок змей, шипел и пытался выскользнуть с подноса. Запах стоял – смесь формалина и ада.

Но со временем, после сотен проб и ошибок, что-то начало получаться. Органы перестали взрываться. Напротив – ткани начинали регенерировать. В под микроскопом клетки медленно оживали, начинали делиться, словно вспоминая, что они когда-то были живыми. Щитовидная железа вновь вырабатывала гормоны, глазные яблоки возвращали блеск, мышцы сокращались при прикосновении электрода.

Тогда Вячеслав Муркелович пошёл дальше. Он начал разрабатывать оборудование для стимуляции всего организма. Самым его гордым изобретением стал гига-дефибриллятор «Большевик» – громоздкий аппарат на колёсах, с медными катушками и трансформатором, который гудел, как старый трамвай. Мурзилкин шутил:

– Если Ленин лежит, значит, просто ток подали не туда.

«Большевик» мог выдавать чудовищное напряжение, и когда Мурзилкин прикладывал электроды к телу, от удара труп подскакивал на столе, будто возвращаясь из глубин небытия. Иногда глаза мертвеца приоткрывались, пальцы дрожали, губы судорожно дёргались – как будто тело пыталось что-то сказать.

И только патологоанатом видел, как двигались их конечности. Как старик с простреленной грудью поднимал руку, как женщина, умершая от передозировки, пыталась сесть, а бездомный с ожогами на лице делал неловкий шаг, прежде чем снова рухнуть на кафель.

Они оживали – на десять, иногда пятнадцать минут. Потом снова замирали. Механизм жизни будто запускался, но чего-то не хватало – какой-то искры, которой не достаёт в искусственном электричестве.

Он часто устраивал такие сеансы ночами, когда дежурные расходились по постам, и весь морг наполнялся дрожащим светом ламп и потрескиванием электрических разрядов. Мурзилкин извлекал из холодильников тела – стариков, женщин, бездомных, случайных жертв преступлений. Каждому – свой укол «Революции», свои электроды, своя надежда. И каждый раз трупы вставали, шевелились, бродили по залу, пока ток не угасал. А потом падали – как куклы, у которых кончились батарейки.

Вячеслав Муркелович понимал: он близок к разгадке. Где-то рядом лежал ключ – формула, частота, возможно, даже слово, которое нужно сказать телу, чтобы оно вновь приняло душу. Но один он не справится. Ему нужен был помощник, союзник, кто-то, кто мог бы не только понять, но и поверить.

О своих опытах он, разумеется, молчал. Руководство больницы ни за что бы не одобрило таких экспериментов: в лучшем случае – уволили бы «по собственному желанию», в худшем – отправили бы в психиатрическую больницу или, чего доброго, под следствие за «надругательство над телами умерших».

И потому, когда очередной труп упал после десятиминутной «жизни», Мурзилкин стоял над ним, вытирая пот и произнося себе под нос:

– Нет, Вячеслав Муркелович… Не всё ещё работает как надо. Но ты это сделаешь. Ты это обязательно сделаешь.

И тогда на помощь к нему пришёл нейрофизик Останакул Ахмедович Мирзаев. Ему было двадцать пять – молодой гений ташкентской Политехники, известный в узком научном кругу своими странными идеями и ещё более странным видом. Высокий, жилистый, с плоским животом и тонкими, но удивительно волосатыми ногами, он всегда ходил в шортах, даже зимой. На лице – густые чёрные усы, придававшие ему вид восточного Моцарта. Волосы – длинные, спутанные, собранные в несколько пучков, как у африканских музыкантов, которых он боготворил.

Останакул обожал пиво, старые видеомагнитофоны и дискотеки под «Modern Talking». Но больше всего он любил науку и своего наставника – Вячеслава Муркеловича Мурзилкина, который стал для него чем-то вроде духовного отца и научного пророка. Между ними сложилась крепкая, почти братская дружба, какая бывает у одержимых одним делом людей. Они понимали друг друга с полуслова, а иногда и вовсе без слов – одним взглядом, одной идеей. Их сковывали тонкие отношения, именуемые в узбекской среде как «бесакалбазлык».

Именно эта творческая связь рождала самые смелые гипотезы – формулы для новой версии препарата «Революция-2», чертежи катодных катушек и генераторов нейтронных импульсов для усовершенствованного «Большевика». Мирзаев при протекции Мурзилкина был оформлен в морг как технический работник, а что это подразумевало никто не знал. Просто вписали в штатную единицу новую должность.

Ночами они сидели в морге – под гул вентиляции и мерцание ламп. На большом ватмане рисовали схемы, стрелки, формулы, делали заметки прямо поверх бланков вскрытий. На соседнем столе – ещё тёплые тела «повторно умерших» пациентов: тех, кого они уже поднимали, но кто вновь «ушёл».

– Мне кажется, дорогой учитель, здесь нужно добавить чуть больше карбонилата натрия-Н, – говорил Мирзаев, отбивая кедами ритм нечто среднего между андижанской полькой и аргентинским танго. Он всегда был в движении, будто электричество, которое они создавали, текло по его собственным жилам.

Мурзилкин сопел, потирал нос и, прищурившись, смотрел в таблицы.

– Ты прав, мой талантливый ученик, – бормотал он. – Добавим два грамма этого вещества и увеличим напряжение поля на одну Теслу. Посмотрим, что скажет наш таксист.

Они бежали к шкафу с реактивами, смешивали порошки, вызывая облачко едкого смога и фонтан искр. Затем наполняли шприц, вкалывали смесь в тело очередного экспериментального объекта – таксиста, разбившегося ночью на Куйлюке, – и включали рубильник.

Раздался треск. Воздух заискрился. Тело на столе вздрогнуло, грудь приподнялась. Таксист открыл глаза, словно вынырнул из долгого сна, и начал медленно двигать руками – точно крутил невидимую баранку. Потом ноги дёрнулись, будто он нажимал педали газа и сцепления. Голова качнулась, глаза метнулись по сторонам в растерянности.

– Вот! Вот! Отлично! – кричал Останакул, хватая секундомер.

Тело дрожало, дышало, шевелилось. На двадцатой минуте сердце таксиста сделало последний удар, и он снова осел на стол.