Алишер Таксанов – Один из двухсот (страница 7)

Я извлёк планшет. Металлический, с тактильной рамкой и 3D-экраном. Активировал. Фотографии – семейный альбом, сохранённый в буфере, под грифом «Личное».

Жена. Трое детей. Смеются. Бегают. Обнимают меня. Вот дочь в школьной форме. Сын в спортивной куртке. Младшая с плюшевым кроликом. Жена – в саду, босиком по траве.

Все они остались там. Все они сгорели. Им не хватило места на борту корабля с номером 2111. У нас не было миллиардов, чтобы купить все эти места. Не было титулов, власти, связей. Мы были простыми гражданами. И я спасся… потому что был нужен тем, кто меня нанял. А они – нет.

Я стиснул зубы. Руки дрожали. И… слёзы хлынули сами собой. Без предупреждения. Как прорыв дамбы. Поток горячий, стыдный, бессильный. Я закрывал лицо ладонями, всхлипывая, пытаясь сдержать рыдания, но из груди рвался животный стон – как будто меня распиливали изнутри.

Так как знал: я их предал. Отавил их. Не защитил. И выбрал себя. Я принял это решение – подписал, согласился, ушёл.

А они сгорели. Сгорели в злобном, беспощадном пламени Солнца, которое взвилось в небо, опрокинулось на планету, разорвало атмосферу, расплавило города.

Они кричали, они умирали, а я… спал. В безопасности. Под охраной автоматики.

На борту холодного, несущегося в никуда корабля, который теперь стал нашей общей могилой.

Я не знал, как жить с этим. И не знал, зачем теперь жить вообще.

86 Эридиана – тусклая, желтоватая звезда спектрального класса K, медленно стареющая, но ещё полная сил. У неё действительно были экзопланеты, как минимум две из них – в пределах обитаемой зоны, и хотя атмосфера не была подтверждена, а химический состав поверхностей оставался в тени догадок, надежда теплилась. Даже если лишь на 20% условия приближались к земным – кислород разрежен, давление нестабильное, климат суров – всё равно у нас был шанс. Мы могли построить купола, запустить терраформинг, выращивать пищу в гидропонных модулях. Мы могли адаптироваться, научиться жить в этом мире. Пусть тяжело, пусть с потерями – но жить.

Такая же хрупкая вера питала экипажи и пассажиров 2110 других кораблей, рассыпанных по небу, словно зёрна по полю, с надеждой на жатву.

Глизе 570, остывающий карлик с экзопланетой, покрытой вечными ветрами.

Глизе 832, с её массивным супержителем, который мог скрывать в ореоле свою луну – потенциально пригодную для жизни.

Глизе 876, мутная, но стабильная.

Тау Кита, один из самых похожих на Солнце кандидатов.

Эпсилон Эридана – шумная, переменчивая, но с красивым поясом астероидов, за которым могли скрываться пригодные миры.

Я знал, что десятки кораблей устремились к Альфе Центавра, к трём солнцам, надеясь найти среди них своё новое небо. Возможно, кому-то повезёт. Возможно, они построят колонии, и однажды мы получим от них сигнал. Хоть какое-то подтверждение, что человечество не исчезло.

А если не повезёт? Тогда у нас, у 2111-го корабля, были резервные цели – ещё несколько звёзд, внесённых в каталог: Лаланд 21185, YZ Цефея, Зета Тукана, Вольф 359. Их атмосферы, температуры, наличие спутников – всё это было неясно, туманно, но…

У нас было время. Целых четыре тысячи лет, пока атомный реактор будет поддерживать жизненные системы и навигацию. В теории, мы могли продолжать лететь. Искать. Скитаться между звёздами, как блуждающий ковчег. Может, где-то повезёт.

Но всё это уже было пустым мечтанием. Потому что парус уничтожен. И теперь мы не войдём в орбиту 86 Эридиана. Не замедлимся. Не сбросим скорость. Мы просто пролетим мимо, словно призрак.

Навигатор покажет, конечно, – куда выведет инерция, какие объекты будут на пути.

Но зачем мне знать, во что мы врежемся через 3000 или 4000 лет?

В чёрную дыру? – тихое, но абсолютное поглощение. В астероид? – взрыв, разрыв корпуса, смерть мгновенная. В холодный юпитер? – газовый гигант с адскими бурями и гравитацией, которая смнет нас, как консервную банку. Какая разница? Всё это – смерть. Просто отложенная.

Я поднялся в жилой отсек, где должны были отдыхать пятеро. Кровать, встроенная в нишу, с автоматическими ремнями и биомониторами. Туалет, закрытый, без запаха.

Душ – с водяным циклом на замкнутом обороте. Экран – мог транслировать фильмы, галереи, старые новости Земли.

Я лег. Закрыл глаза. И видения прошлого всплыли сразу.

Она. Любимая. Тёплая. Живая. Я обнимал её, вдыхал аромат кожи. Она смеялась, уткнувшись лбом мне в грудь. Наши первые встречи в университете: лекции, на которых мы не слышали профессоров, только сердца друг друга. Поцелуи в библиотеке, в студенческом общежитии. Прогулки в ночных парках, под шелест листвы и свет луны.

Потом – брак. Семья. Дети.

Наша квартира в Винтертуре, купленная в ипотеку, с окнами на парк, с криками детей по утрам и запахом кофе на кухне. Прогулки на паруснике по Цюрихскому озеру: солнце в воде, ветер в волосах, её ладонь в моей. Поход на Мачу-Пикчу: высоко, дыхание сбивается, но она улыбается на фоне древних стен. Скачки в Техасе: шляпы, гамбургер, горячий воздух и наш безумный смех, когда наш конь пришёл последним.

Мы любили друг друга. Мы любили жизнь. Мы жили. Мы наслаждались каждым моментом.

Мир казался вечным и прекрасным. И теперь он – мертв. А я… Остался жить. В одиночестве. Впереди – ничто.

У меня не было ответа на мучительный вопрос: что делать? Или, точнее – что дальше? Корабль, оставшийся без основного двигателя, как бесцельная металлическая бочка, продолжит движение по инерции, послушно подчиняясь законам гравитации и инерции, не ведая больше цели, маршрута, смысла. Я же… я останусь в этом огромном, пустом чреве корабля, отгороженном от остальной Вселенной тонкой оболочкой обшивки. Я буду жевать запасы, предусмотренные для всей команды, погружаясь в воспоминания и отчаяние, как в вязкое болото.

Поначалу, возможно, я стану держаться – мыть руки, питаться по расписанию, записывать какие-то заметки в журнал. А потом – начну забывать, что такое день, а что такое ночь. Вспомню, как это – рыдать в голос, пока не заболит грудь. Буду разговаривать сам с собой, потом – с мебелью, потом, возможно, с мёртвыми. Депрессия станет моим спутником, неотступной тенью, лезущей в душу сквозь вентиляционные решётки и зеркала. Идея суицида, конечно, не замедлит явиться – сначала как шёпот, потом как голос, потом как приказ. Она повиснет надо мной, как тонкая стальная нить, как дамоклов меч над шеей, как код доступа к выходу из безысходности.

Я не хотел никого будить. Не потому что мне не хватит еды, кислорода или места в каюте. Нет. Просто я не мог позволить людям проснуться в кошмар. Проснуться и понять, что вся надежда рухнула, как солнечный парус, изорванный взрывной волной. Они проснутся, поднимутся, оглянутся – и увидят, что летят в никуда. Что всё кончено, но смерть ещё не пришла. И тогда начнётся паника. Разочарование в жизни, в науке, в спасении, в себе. Представь себе, как будет выглядеть женщина-сенаторша, осознавшая, что её родители и близкие погибли на Земле, а она – чудом выжила, только чтобы умереть медленно, в одиночестве, в холоде бесконечного космоса. Представь глаза мужчины, бывшего банкира, когда он впервые поймёт, что кислорода осталось на шесть месяцев, еды – на восемь, а на борту семьдесят ртов. Представь, как начнётся делёжка пайков, потом – ссоры, потом – драки. Люди будут рвать друг друга руками, выбивать зубы за банку бобов, за последний баллон с кислородом, за дозу успокоительного. Они будут врать, красть, убивать, как это случалось на разбившихся кораблях, на тонущих плотах, в горах, в джунглях, на всех границах человеческой выносливости.

Я вспомнил книги, которые читал в детстве. История французского фрегата «Медуза», потерпевшего крушение у берегов Африки – выжившие на плоту убивали слабых и ели их плоть, прежде чем спасти остатки человечности. Историю рейса 571 – самолёта, разбившегося в Андах, где пассажиры вынуждены были питаться телами погибших, чтобы выжить в леденящем аду. Или рассказ о крейсере «Индианаполис», чей экипаж оказался в воде, окружённый акулами, страхом и безумием. И всё это повторится – но уже не на воде, а в вакууме, где не услышишь ни одного крика. Здесь не будет даже акул – только пустота.

– Этого не должно быть на борту моего корабля, – сказал я себе. – Ни при каких обстоятельствах.

Если даже мне суждено умереть, то хотя бы в тишине. Без резни, без мольбы о спасении, без того, чтобы видеть, как человек превращается в хищника. Пока у меня есть сила, я сохраню им сон. Сохраню их покой. Пусть останутся в криокапсулах – в безопасности. Пусть продолжают свой сон, в котором, возможно, они видят землю, детей, солнце. Не я лишу их этой последней милости.

Я вновь подошёл к иллюминатору и застыл в ожидании – будто мог увидеть там что-то новое. Но за прочным многослойным стеклом всё было тем же: вечная тьма, пронизанная остроконечными, как иглы, звёздами. Они не мерцали – не было воздуха, чтобы их свет дрожал. Там, за стеклом, царил абсолютный вакуум, стерильный и холодный, как сама смерть. Жизни там не было, и, если быть честным, её не было и здесь. Внутри корабля тлел лишь иллюзорный её отблеск – сохранённый температурой, искусственным давлением, системами фильтрации и автоматикой. Все пассажиры, как драгоценные экспонаты, хранились в криоотсеках – замороженные, остановленные в моменте, будто кто-то нажал паузу в фильме. Их сердца не били, лёгкие не шевелились. Фактически – мёртвые. Только я оставался жив, и то – с натяжкой. Возможно, живым можно было назвать и бактериальную культуру в камбузе.