Алишер Таксанов – Один из двухсот (страница 6)

Эпсилон Эридана – 10,5 световых лет, молодая и активная, возможны экзопланеты.

Люйтен 726—8B – 8,7 световых лет, двойная система, есть кандидаты на планеты в зоне обитаемости.

Росс 128 – всего 11 световых лет, красный карлик, потенциально пригодная планета Ross 128 b.

Мы шли к ним. Медленно, неуклонно. Без шума, без огней, без сигнала к возвращению.

Но теперь что-то пошло не так.

И только я – проснулся.

Я понимал, что торопиться особенно некуда. Раз автоматика меня разбудила – значит, я жив. А раз я жив, значит, не всё потеряно. В противном случае – и будить было бы некого. Я прислушался к себе и к кораблю: слабая искусственная гравитация поддерживала вертикальное положение тела, дыхание шло ровно, воздух был стабильно рециркулирован, приборы по периметру излучали слабое, но уверенное свечение. Электроника жила, значит, жил и я.

Я надел комбинезон – лёгкий, эластичный, с микрокапиллярным подогревом и биодатчиками, – затем открыл выдвижную панель и достал серебристую ёмкость с тонизирующим напитком. Он был тёплым, слегка вязким, с привкусом ментола и чего-то приторно-химического, как разведённый пластик. Но он действовал: бодрил, восстанавливал водно-солевой баланс, прогонял остатки криосна.

Покинув гибернационный отсек, я направился по центральному коридору вверх. Свет здесь был тусклым, с синим отливом – такой режим энергосбережения включался при отсутствии экипажа. Стены – серые, рельефные, с кабельными пучками в прозрачных кожухах. Ступени были узкие, как в подводной лодке. В переходных отсеках срабатывали сенсоры, и свет лениво загорался при моём приближении. Всё было тихо. Пугающе тихо.

Кабина пилотирования и инженерный блок располагались в полусферическом модуле над основным телом корабля – там, где обычно размещался контрольный узел, аварийная станция и телеметрия. Когда я вошёл, помещение встретило меня медленным гудением и слабой вибрацией пола. Кабина была тесной, но продуманной: передовое оборудование, обшивка из чёрного карбона, интерфейсы с сенсорными экранами и голографическими панелями. Над головой – купол из многослойного прозрачного материала с автоматическим затемнением. Сейчас он был чёрным, но при желании можно было вывести наружную картинку с камер. Всё работало.

Я сел в кресло капитана. Высокое, удобное, с подголовником и крепёжными ремнями. Под ладонями ожили сенсорные панели. Всё функционировало как надо: энергосистема в норме, структурная целостность корпуса – 100%, кислород – на 96%, вода и еда – в пределах запланированного уровня. Никаких пробоин. Ни аварий. Ни тревог. Всё шло по протоколу.

Так почему же тревога?

Я открыл навигационные данные. На экране появилась таблица со скоростями, траекторией и текущими координатами. Мы достигли крейсерской скорости – 1020 км в секунду. Прошло ровно 30 лет с момента старта. За окном – бескрайний космос. Мы плыли, отрезанные от всего живого, к нашей цели: звезде 86 Эридана – яркой, жёлто-белой, класса F8, на расстоянии 19,7 световых лет от Земли. Там была одна экзопланета, похожая на Землю по массе и орбите, – хотя никто не гарантировал её пригодности к жизни. По расчётам, наш путь должен был занять 5898 лет, если считать чистую баллистическую траекторию, без учёта ускорения и торможения, которые могли растянуть путь ещё на десятилетия.

Энергии хватало. Всё в порядке. Но тревога была реальной. Что-то всё-таки пошло не так.

Я поднял глаза к куполу и вывел изображение с наружных телекамер. Передо мной, в иллюминаторе, распласталась часть галактики. Сотни миллиардов звёзд. Великолепная завораживающая спираль – Млечный Путь. Тонкая серебристая пыль протянулась от горизонта до горизонта, пронзённая тонкими нитями тьмы – космической пыли и газа. И где-то там, внизу, на самом краю света, когда-то была Земля. Сейчас её не существовало.

Я перевёл взгляд на технический отчёт. И застыл.

Повреждён солнечный парус.

Холод растёкся по спине. Грудь сдавило. Я начал судорожно прокручивать журналы системы. Диагностика показала: через три дня после старта парус был полностью раскрыт и начал разгон. Всё шло по плану. Когда подтвердилось, что траектория стабильна, автоматика отработала как надо: сначала пассажиры один за другим ушли в сон, затем – мы: я, капитан и навигатор. Управление перешло к автопилоту. Он должен был взять всё на себя. В том числе и сложение паруса.

Это была обязательная процедура: после выхода на крейсерскую скорость – парус убирается. В разреженном межзвёздном пространстве он бесполезен. Напротив – опасен. Его могли повредить даже микроскопические частицы: микрометеоры, пыль, фрагменты старых комет, а также потоки жёсткого излучения. Даже случайный пучок протонов, пронесшийся с околосветовой скоростью, мог прожечь дыру в полотне размером с футбольное поле. Поэтому после разгона механизм должен был аккуратно свернуть парус, сложить его в защитный контейнер, запечатать и задраить.

Но в отчёте стояло: «Сбой. Парус не сложен. Заклинивание секции А-3».

Чёрт!!!

Я вспомнил: завод под Мехико работал в авральном режиме. В последние годы каждая секунда была на счету. Проверки были условными, допуски – гибкими, стандарты – ослаблены. Мы все это знали. Но молчали. Все торопились. Все хотели успеть. Тогда никто не думал о тысячелетиях вперёд.

А потом взорвалось Солнце.

Как и предсказывали. Без лишней театральности. Просто – вспыхнуло. Яркость на долю секунды возросла в миллиарды раз. Внешние оболочки отброшены в виде огненного кольца, которое мчалось сквозь систему, выжигая всё на своём пути. Земля испарилась. Луна расплавилась. Юпитер взорвался паром. А нас, уже разогнанных и ушедших на край солнечной гравитации, догнала ударная волна. Мы находились достаточно далеко, чтобы не погибнуть, но… удар пришёлся по парусу.

Я вывел изображение с инженерных камер.

Передо мной – страшная картина. Трос из углеродных нанотрубок, некогда натянутый как струна, теперь провис. Обрывки солнечного паруса – как гигантские обгорелые лепестки, обвисли в пространстве. Они колыхались в невесомости, разодранные, рваные, с дырками размером в дом. Блеск алюминиевого напыления был потускневшим, как старая фольга. Некоторые части были полностью оторваны и унесены в темноту. Сшить это было невозможно. Починить – тем более.

Мы потеряли основной двигатель.

Мы летели. Но теперь – по инерции. Без возможности ускориться, затормозить, повернуть. Как выброшенная в бездну бутылка. С посланием внутри.

Автопилот, следуя алгоритму, пришёл к выводу, что повреждение паруса – инженерная проблема. И потому разбудил именно меня. Сухая логика, холодная, как металл. Я – инженер. Значит, разбирайся. Только он не учёл, что на катастрофу такого масштаба я не был рассчитан. Никто не был. Это была не поломка – это был конец.

Парус восстановить было невозможно. Он был уничтожен – разорван, испепелён, исполосован миллионами микроскопических ударов. Его не просто нужно было отремонтировать – его нужно было заменить целиком. А это значило – построить заново. Но завод, где производили солнечные паруса, тот самый, что стоял в пустыне Мохаве, давно уже испарился на атомы, как и всё на Земле. Его больше не существовало. Ни заводов, ни станков, ни чертежей, ни рабочих. Только память.

Задача нерешаема.

Я мог бы разбудить капитана и навигатора. Но зачем? Они не инженеры. Их знания не помогут починить парус, которого больше нет. В лучшем случае, они просто сядут рядом и будут смотреть на обломки.

И никто не придёт на помощь. Мы знали это ещё до старта. Все 2111 кораблей шли в одиночку, по своим маршрутам, разбросанным по всей галактике. Между нами не было связи, не было спасательных модулей, не было возможности перехватить курс другого корабля. Мы были, как бутылки в океане – каждая в своём течении.

«Спасение утопающих – дело самих утопающих», – вспомнил я старую земную пословицу. Глупую. Правдивую.

Вздохнув, я встал и отправился в камбуз – узкое, компактное помещение с низким потолком и округлыми стенами, словно вырезанное из старого подлодочного корпуса. Рассчитан он был на пятерых: трое экипажа и максимум двое добровольных помощников из числа пассажиров, если кому-то вдруг захочется поучаствовать в рутине. Но сейчас здесь был только я.

Металлические панели на стенах, встроенные автоматы с распылителями еды, синтезатор запахов, кнопки для запекания, водяной узел, термошкаф. Стол в центре – складной, с фиксаторами для посуды. Я включил обогреватель, открыл вакуумную упаковку и поджарил ломтики синтетического бекона – с хрустящей корочкой, ароматом копчения и жиром, который быстро свернулся плёнкой. Затем достал из морозильной ячейки замешанный белковый субстрат – и испёк из него хлеб. Он поднялся в термокамере, набрал форму, и я резал его горячим, с паром. Затем налил себе чашку кофе – настоящего, из личного запаса, который я тайком пронёс на борт. Горький, густой, с запахом прошлой жизни. Он обжигал язык и душу. Я ел медленно. Не от голода, а чтобы собраться с мыслями.

За узким иллюминатором пылала Вселенная. Безмолвная, бесконечная, равнодушная. Та самая, что с детства манила меня. Я читал о ней, мечтал, рисовал траектории, строил модели звёзд. Мне казалось – она ждёт меня. Оказалось – нет. Там, за бортом, расстилалось космическое кладбище: звёзды – умирающие шары из гелия, планеты – мёртвые, холодные шары из камня и льда, туманности – развалины древних взрывов, напоминания о том, что всё когда-то горело, и всё когда-то исчезнет. Даже свет – и тот доходил сюда, ослабевший, уставший. Красота – да. Но прах и пустота.