Алишер Таксанов – Как хексы в школу ходили. Волшебные истории (страница 11)

Фогель тем временем порхала рядом, то взлетая вверх, то садясь на ветки, и показывала, какие деревья лучше взять: «Вот это сухое, слышишь, как звенит внутри? А это ещё живое — не трогай». И Бешайд слушал её внимательно, кивал и делал, как она советовала. Так они собрали большую вязанку — такую, что хватило бы на долгие холодные ночи.

И вдруг Бешайд заметил внизу людей. Они копошились среди деревьев, рубили, пилили, перекликались — дровосеки. Великан замер, хотел было тихо пройти мимо, чтобы не пугать их, но в этот момент один из них, подняв голову, заметил его. Это был Бруннхолцман — широкоплечий, с густой бородой, в которой застряли щепки и опилки, с руками, покрытыми мозолями и трещинами. Лицо его было суровым, уставшим, а взгляд — колючим, будто он заранее был недоволен всем на свете.

— Ходят тут всякие великаны, наш лес валят, почти всё забирают, и нам не остаётся! — проворчал он, вытирая пот со лба. — От холода мы скоро так подохнем…

— Да-да, — поддержали его другие, такие же усталые, сгорбленные люди. Кто-то сплюнул в сторону, кто-то покачал головой. Бруннхолцман продолжал бубнить, что лучшие деревья исчезают, что остаются одни кусты да гниль, что кто-то сильный и безжалостный забирает всё ценное, не думая о простых людях.

Бешайд слушал это и не понимал. Лес вокруг был огромный, густой, уходящий за горизонт, и деревьев в нём хватило бы на много столетий вперёд. Да, труд дровосека тяжёл: срубить один дуб — это дни работы, а потом ещё распилить, перенести, довезти… Но почему же обвинять его, Бешайда, который всегда брал только сухие деревья и старался никому не мешать?

Слова людей ранили его сильнее, чем могла бы ранить любая стрела. Он не стал оправдываться, не стал объяснять — он просто тихо повернулся и пошёл обратно в горы. Шаги его стали ещё осторожнее, чем прежде, будто он боялся даже шорохом обидеть этот мир. Внутри у него было тяжело, словно камень лег на сердце. Он мысленно пообещал себе больше не спускаться вниз, не показываться людям на глаза, не приближаться к их лесам и полям.

И когда он поднялся к своей пещере, где ветер снова заговорил с ним на понятном языке, Бешайд сел у входа, обхватил руками колени и долго смотрел вдаль — туда, где внизу жили люди, которых он так старательно избегал… и которые всё равно не смогли его понять.

Поделился он своей обидой с Фогелем, а птица, устроившись у него на ладони и слегка склонив головку набок, долго молчала, будто перебирала в уме слова, чтобы не задеть его ещё сильнее. Затем тихо, но уверенно сказала:

— Это они говорят оттого, что доброго поступка от тебя не видели…

— Но я ведь зла им не приношу и не мешаю жить! — воскликнул Бешайд, и в голосе его впервые прозвучала обида, глухая, тяжёлая, как отдалённый рокот в горах. — Зачем меня обижать? Пускай они сами по себе, а я — сам по себе. Мы друг другу не нужны.

Фогель вздохнула, вспорхнула и, описав небольшой круг в воздухе, снова опустилась на его плечо, чуть прижавшись к его тёплой шее.

— Не расстраивайся, Бешайд, — сказала она мягко. — Просто люди от рождения ворчливы и сердиты: видят вину в других, а не в себе. Но это не потому, что они плохие. Они устают, боятся, им тяжело жить — вот и ворчат. Хотя, поверь, они умеют быть и благодарными, и добрыми. Просто доброе не всегда замечают, а злое — увы! — запоминается надолго. А равнодушие… оно тоже не всегда хорошо. Ты живёшь в этой местности, дышишь тем же воздухом, пьёшь ту же воду — хочешь ты того или нет, но соприкасаешься с жизнью людей.

— И что же? — спросил Бешайд, уже тише, словно боялся услышать ответ.

— А то, что людям нелегко даётся жизнь. Им нужна помощь, поддержка. Помоги им в чём-нибудь — и они заговорят о тебе иначе, с теплотой. Не замыкайся, Бешайд. Ты хоть и скромный великан, но благородный и добрый. А великан с такой силой может сделать для людей многое. Да и они когда-нибудь, может быть, помогут тебе.

Задумался Бешайд. Он долго сидел у входа в пещеру, глядя на медленно темнеющее небо, где одна за другой загорались звёзды, словно кто-то невидимый рассыпал над горами горсть серебряных искр. Слова Фогеля отозвались в нём глухим, но упрямым эхом. Конечно, жить в одиночестве проще: никто не обидит, никто не осудит, никто не потребует ничего. Но ведь и люди живут рядом, делят с ним леса, реки, горы. Разве можно вечно делать вид, что их не существует?

Он провёл рукой по волосам, взъерошив свой густой, жёсткий чуб, словно хотел стряхнуть сомнения, тяжело поднялся и направился к лесу. Шёл он медленно, но решительно, и в этот раз в его шагах чувствовалась не осторожность, а внутренняя борьба. Ветер шевелил вершины деревьев, ветки тихо скрипели, будто шептались между собой, наблюдая за этим странным решением великана. Сумерки уже спустились на землю, густые и прохладные, и лес начал наполняться ночными звуками — шорохами, криками птиц, далёким воем зверя.

Но Бешайд без труда заметил людей: внизу, среди деревьев, горели факелы, их дрожащий свет выхватывал из темноты силуэты дровосеков. Они работали даже ночью — топоры поднимались и опускались, раздавался глухой стук, треск древесины.

— Кто там? — испуганно спросили дровосеки, услышав тяжёлый хруст под ногами великана и чувствуя, как едва заметно дрогнула земля. Несколько человек схватились за топоры, выставили их вперёд, будто могли этими лезвиями остановить гору.

И тут из темноты выступил Бешайд. Свет факелов отразился в его глазах, и на мгновение они вспыхнули, как два угля, но в этом блеске не было угрозы — только неуверенность и робость. Его огромная фигура возвышалась над людьми, но он стоял неподвижно, чуть сутулясь, словно пытался стать меньше.

Дровосеки переглянулись, поняли, что великан не делает резких движений, не поднимает рук, не рычит — и постепенно успокоились, возвращаясь к работе. Почти все.

— А-а, это ты, — недовольно протянул Бруннхолцман, прищурившись и внимательно разглядывая великана и сидящую у него на плече Фогель. Лицо его было ещё более угрюмым, чем днём: усталость легла на него тяжёлой тенью, плечи опустились, движения стали резкими и раздражёнными. Он давно не отдыхал, желудок урчал от голода, а холод уже подбирался к костям.

— Зачем пришёл? — буркнул он, не скрывая раздражения.

— Чего тебе? — добавил он ещё более недружелюбно, сжимая в руке топор.

Бешайд кашлянул в кулак, перемялся с ноги на ногу, так что под ним тихо захрустела земля, и, опустив взгляд, почти шёпотом произнёс:

— Помочь хочу…

— Что? — дровосеки даже перестали работать и уставились на него, не веря своим ушам. Они никогда не слышали, чтобы великаны предлагали помощь. Такое и в сказках-то редко бывает.

— Э-э… хочу помочь вам… — повторил Бешайд, ещё тише, будто сам сомневался в своих словах.

Люди переглянулись. В их взглядах читалось недоверие, настороженность, даже страх. Ну в самом деле — с чего это вдруг такой громила приходит и предлагает помощь? Не иначе как ловушка, хитрость, что-то недоброе задумано.

Бруннхолцман хмыкнул, выпрямился и, не скрывая грубости, ответил:

— Без тебя справимся. Иди себе дальше.

Бешайд тяжело вздохнул, и этот вздох, прокатившись по лесу, словно тихий порыв ветра, задел верхушки деревьев. Он уже хотел повернуться и уйти — так же тихо, как пришёл, — как вдруг Фогель вспорхнула с его плеча, описала стремительный круг и приземлилась прямо на бревно рядом с Бруннхолцманом.

— Слушайте вы, люди, — звонко, почти сердито защебетала она, — этот великан очень одинок! Он хочет вам доброе дело сделать, чтобы вы больше о нём не говорили плохое. Знаете, как ему одиноко? У него нет ни друга-великана, ни родителей, а единственные соседи — это вы! И вы же его обижаете! Не стыдно вам?

Её маленькая грудка вздымалась от волнения, крылья чуть дрожали, а глаза блестели так, будто в них отразился огонь человеческих костров. Слова её прозвучали неожиданно громко и прямо — так, что не услышать их было невозможно.

Дровосеки переглянулись. Топоры один за другим опустились на землю, и в лесу вдруг стало непривычно тихо, только где-то вдалеке треснула сухая ветка. Лица людей, усталые и суровые, постепенно смягчались. Кто-то почесал затылок, кто-то опустил глаза, кто-то тяжело вздохнул. В их простых, обветренных чертах проступило смущение.

Они были людьми простыми, но не злыми. В каждом из них жила совесть, пусть и придавленная тяжёлым трудом и заботами. И вдруг до них дошло: ведь и правда — быть одному плохо. Это не просто скучно — это тоскливо, глухо, как в пустой избе зимой. А у них есть друг друга: вечером можно сесть вместе, поговорить, пошутить, разделить хлеб, отметить праздник. А у великана — никого.

Они посмотрели на Бешайда уже иначе — не как на угрозу, а как на большого, неловкого соседа, которого раньше просто не понимали.

Бруннхолцман почесал бороду, вздохнул и, немного помявшись, сказал:

— Ладно, великан… прости нас за грубость. Сам понимаешь, труд у нас тяжкий… устаём, вот и вырывается из головы то, чего на самом деле нет в душе…

— Прости, — добавил один.

— Не держи зла, — сказал другой.

— Мы не подумали… — тихо пробормотал третий.

Они говорили неловко, сбивчиво, но искренне, и в этих простых словах было больше правды, чем в самых красивых речах.

Бешайд сначала не поверил своим ушам, а потом лицо его просветлело, как небо после дождя. Он широко улыбнулся — немного робко, но от всей души — и, не зная, как ещё выразить радость, достал из своей сумки припасы.