Alisa Vox – Когда мой мир стал цифрой (страница 2)

Я начала изучать медицину. Не от призвания, не от желания спасать жизни, а от отчаянной, безумной надежды понять. Понять, что это за цифры. Понять, почему они меняются. Узнать, есть ли хоть какая-то лазейка в этом неумолимом таймере. Училась, как одержимая. Часами сидела в библиотеке, пропуская вечеринки, свидания. Мои старые друзья постепенно отдалились. Они не понимали, куда делась их прежняя Юри. А я не могла им объяснить. Я чувствовала себя инопланетянкой, заброшенной на чужую планету, где все говорят на одном языке, а ты, единственная, слышишь иную, скрытую речь.

Во время учёбы на врача я видела всё больше и больше цифр. Пациенты в больницах были для меня открытой книгой. Отделение скорой помощи – настоящий кошмар. Человек, которого только что привезли с инфарктом, над ним цифра в 5 000, и она тает на глазах, несмотря на усилия врачей. Ты знаешь, ты видишь, что счётчик приближается к нулю, и ты стоишь рядом, абсолютно бессильная.

Были моменты, когда я отчаянно пыталась что-то сделать. Увидев у одного пациента низкую цифру, я, на свой страх и риск, уговорила ординатора обратить на него особое внимание, предложила дополнительные анализы. Цифра немного изменилась, он прожил на неделю дольше, а потом всё равно умер от осложнений, которых можно было бы избежать, если бы его цифра изначально была больше, если бы я только могла их передать? Это было так близко, так мерзко. Бесполезность жгла меня изнутри.

С годами я научилась игнорировать их. Ну, почти. Это стало фоновым шумом, который я старалась не слушать. Как шум улицы, который постоянно за окном, но ты научаешься его не замечать. Или как запах, который преследует тебя какое-то время, а потом растворяется, становится частью тебя самой. Я научилась отводить взгляд, если цифра была слишком низкой. Научилась блокировать этот страх, чтобы не сойти с ума, чтобы хоть как-то продолжать жить. Чтобы не проснуться посреди ночи в холодном поту, крича от бессилия.

Работала в одной из самых престижных Сеульских больниц. Ирония судьбы, не иначе. Я, та, кто видит смертный приговор над каждым лицом, теперь была в самом сердце борьбы за жизнь. Моя цель стала чёткой, хотя и была пронизана отчаянием: я не могла их спасти от нуля, но я могла попытаться облегчить их путь к нему. Сделать последние минуты менее болезненными, более осмысленными. Обеспечить им лучший конец, который только мог дать наш мир, не зная, что их время уже сочтено. Это был мой способ справиться с этим проклятием, мой маленький бунт против неумолимости. Моё оправдание для самой себя.

Мои коллеги удивлялись моей стойкости. Я не рыдала, как другие, когда пациент уходил. Я не показывала истерики. Просто тихо и деловито констатировала, закрывала глаза и шла дальше. Они считали меня сильной. Я знала, что я просто опустошена. Каждый раз, когда я видела, как чей-то счёт доходит до нуля, кромка моего собственного существования сужалась, оставляя лишь горечь и тоску.

И вот, одним тусклым осенним утром, когда я, усталая после ночной смены, пила кофе в ординаторской, дверь распахнулась, и на пороге появился человек, ради которого я, возможно, снова захочу бороться. Или окончательно сломаюсь.

Над ним висела цифра. И она была слишком, слишком, слишком низкой.

Глава 3

Я пила слишком горячий и слишком горький кофе, пытаясь отогнать остатки ночного дежурства. Смена была тяжёлой, отделение реанимации держало в напряжении, и даже сейчас, когда я сидела в тишине ординаторской, тело ломило, а мозг отказывался обрабатывать информацию, кроме той, что была жизненно необходима. Я отвыкла удивляться, отвыкла чувствовать что-то, кроме хронической усталости и перманентной тревоги. Мой мир состоял из диагнозов, прогнозов и безмолвных цифр, и я считала, что к этому привыкла.

Дверь распахнулась с лёгким скрипом, и на пороге появился он. Высокий, немного растрёпанный, с синяками под глазами, но с улыбкой, которая… что-то в ней было знакомое до боли. Моё сердце впервые за много лет сделало какой-то странный, болезненный кульбит. Над его головой, яркой, тревожной вспышкой, горела цифра. Я даже не успела мгновенно считать её, как делала обычно. Там было четыре цифры. Немного больше, чем у Чонху в тот проклятый вечер моего восемнадцатилетия, но всё равно ужасающе мало.

Он стоял на пороге, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, ища кого-то взглядом. Его взгляд скользнул по мне, задержался на мгновение, потом пробежался по пустой комнате, и снова вернулся ко мне. В его глазах вспыхнуло узнавание.

–Юри?

Голос. Глубокий, тягучий, с хрипотцой, которая могла быть и от усталости, и от волнения. Это имя, произнесённое им, прозвучало как эхо из давно забытого прошлого. Юри. Не доктор Сон. Просто Юри.

Я нахмурилась, пытаясь что-то вспомнить. Лицо. Глаза. Явно знаком. Но мой мозг, запрограммированный на медицинские данные и цифры, отказывался идентифицировать его вне контекста больницы. Слишком много лет прошло, слишком много бетонных стен я возвела между собой и той, прежней Юри.

Он сделал шаг вперед, его улыбка стала шире, мягче. От того самого, далёкого времени.

–Это ты! Сон Юри? Я Ким Доён. Мы сидели вместе за партой в пятом классе. Помнишь?

Ким Доён.

Словно электрический разряд пронзил мою память. Пятый класс. Начальная школа. Его немного неловкая, но совершенно открытая улыбка. Его добрые глаза, которые всегда светились искренним интересом, когда я без умолку что-то рассказывала. Мы сидели за одной партой. Смеялись над учителем математики, передавали друг другу записки, делились обедами. Доён, мой первый и единственный настоящий друг на той стадии жизни. Он был не так популярен, как я, не был в центре внимания, но он видел меня. Настоящую меня, которая иногда уставала от постоянного внимания и хотела просто тихо сидеть, рисовать в тетради или читать книгу. Он понимал это. А потом его семья переехала в другой район, и он просто исчез из моей жизни. Без прощания, без адреса. Просто обрыв.

Я почувствовала, как румянец расползается по щекам – давно забытое ощущение. Как же он помнил? Я ведь так давно не была той девочкой. Моё лицо стало строже, взгляд – холоднее. Жёсткость стала моей второй кожей.

–Доён? Ох… Да, конечно, помню. – мой голос прозвучал куда более глухо и безжизненно, чем хотелось бы. Как будто я вытащила его из чужого шкафа.

–Я и не думал, что встречу тебя здесь! – он выглядел искренне счастливым. Его взгляд пробежался по моему белому халату. -Значит, ты доктор? Классно! А я навестить тётю пришёл. Ей сегодня операцию делают.

Над его головой по-прежнему мерцала цифра. Я присмотрелась, пытаясь осознать, почему она меня так тревожит. 2,578. Две тысячи пятьсот семьдесят восемь. Это было время, слишком мало времени. Меньше двух дней. Меньше сорока восьми часов. Господи.

–Какую тётю? Как её зовут? Я дежурный врач, может, смогу помочь. – я услышала свой собственный голос, стальной и деловой, как обычно бывает в больнице. Но внутри меня всё свернулось спиралью ужаса.

–О, она на втором этаже, палата 210, Ким Чонхи. Тебе не нужно беспокоиться, доктор. Ей уже провели консультацию, всё в порядке. – он отмахнулся, явно не заметив моей внезапной собранности. Он улыбался, и эта улыбка… она была такая же, как в те далёкие дни, когда мы строили планы, как сбежать из школы, чтобы съесть мороженое.

Мое сердце продолжало сжиматься от паники. Меньше двух дней. А он кажется таким здоровым, полным сил, немного уставшим, но это всё. Я пыталась найти хоть какой-то намёк на болезнь в его лице, в его осанке, но ничего. Он выглядел… обычным. Это меня пугало больше всего. Самые короткие цифры обычно означали что-то неминуемое и внезапное. Несчастный случай. Внутреннее кровотечение, о котором еще не знают. Инсульт.

–Ты… как сам? Всё в порядке со здоровьем? – я не смогла удержаться. Это было несвойственно мне, так пристально выпытывать у случайного посетителя о его самочувствии.

Доён чуть нахмурился, его улыбка угасла.

–Я? Да, вроде всё нормально. Немного устал – у меня сейчас дедлайн на работе, в студии, но в остальном я как огурчик. Спортом занимаюсь, питаюсь правильно. -Он даже продемонстрировал небольшой бицепс. -А вот ты… ты так изменилась.– Его взгляд стал более пристальным, в нём читалось беспокойство. -Ты… стала другой. Более… серьёзной? Куда делась та Юри, которая вечно смеялась?

Его слова ударили, хуже, чем любая пощёчина. Он видел ту Юри. Ту, которой больше нет. Ту, что умерла много лет назад, похороненная под тоннами цифр и безмолвных обратных отсчетов. И он, сам того не зная, оказался на пороге того же самого.

–Люди меняются, Доён. – я ответила сухо, отодвигаясь подальше, словно его прежнее воспоминание обо мне было заразным. -Больничная работа… она сильно меняет. Ты знаешь, много видишь…

–Ага, представляю. – он кивнул, но его глаза продолжали изучать меня. В них не было осуждения, только что-то похожее на печаль и глубокий интерес. Такой, какой был у него тогда, в пятом классе, когда он часами слушал мои бесконечные истории. – Ну, мне надо идти. Тётя просила бутылку воды принести. Может, зайдёшь к ней в палату? Она тебе обрадуется!

Он улыбнулся снова, эта его старая, тёплая улыбка. И цифра над его головой. 2,577. Она не таяла стремительно, как у Чонху, но каждое произнесённое слово, каждое дыхание отнимало у него драгоценное время.