Алиса Романова – Иллюзия жизни, расплата. (страница 2)

– Только недолго. И оденься теплее. В шкафу есть твой старый свитер, тот, который я тебе связала. Он толстый, не промокнешь.

Он накинул старую куртку – потёртую, с выцветшими рукавами, которую носил уже лет семь, – сунул ноги в кеды, протёртые до дыр на сгибе. Свитер он надевать не стал. Ему хотелось, чтобы холод пробрал его до костей. Может, тогда станет легче.

Захлопнул дверь и остался один на лестничной клетке, где пахло сыростью, котами и чужими жизнями. Клетка была маленькой, с облупившейся краской на стенах, с почтовыми ящиками, на которых детским почерком было написано «Смирновы», «Кузнецовы», «Петровы». На ящике Анны было написано просто «Аня» – она не любила свою фамилию, доставшуюся от отца, которого почти не помнила.

Он ещё не знал, что эта прогулка изменит всё. Что через час он войдёт в старинный бар, где время течёт иначе. И что та, с кем он там встретится, перевернёт его жизнь с ног на голову.

Он просто шёл под дождём по вечерней Москве, и капли стекали по лицу, смешиваясь с чем-то солёным, что он не хотел называть слезами.

ГЛАВА 2. ДЕТСТВО АЛЕКСЕЯ

Алексей Ветров родился в маленьком городе Киржач Владимирской области, в семье, где никто никогда не имел отношения к искусству. Отец, Виктор Степанович Ветров, был шофёром в местном автотранспортном предприятии. Возил кирпич, цемент, доски – всё, что нужно было для строек, которых в те годы было много. Работа тяжёлая, грязная, с раннего утра до позднего вечера. Отец приходил домой уставший, пропахший бензином и соляркой, и первым делом мыл руки в тазу во дворе, потому что в доме не было горячей воды.

Мать, Людмила Павловна, работала в детском саду воспитательницей. Невысокая, полноватая, с вечно усталыми глазами, она умела находить общий язык с любым ребёнком, но своих двоих – Лёшу и его старшую сестру Марину – растила скорее в строгости, чем в ласке. «Чтобы людьми выросли», – говорила она, и это означало, что за двойку можно было получить ремнём, за прогул – неделю без телевизора, за грубость – выговор, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

Дом, где они жили, был старым, деревянным, ещё дореволюционной постройки. Две комнаты, кухня с печью, которую топили зимой, и сени, где хранились дрова и старые вещи. Водопровода не было, воду носили из колонки на углу. Туалет на улице. Лёша стеснялся этого дома, когда в школе просили пригласить одноклассников на день рождения. Он никогда никого не приглашал.

Сестра была старше на семь лет. Она окончила школу с золотой медалью, уехала в Москву, поступила в медицинский, стала хирургом. В семье ею гордились. «Марина у нас умница, – говорила мать. – А Лёша… Лёша у нас артист». Слово «артист» в её устах звучало как приговор, как что-то несерьёзное, ненастоящее. «Из тебя бы хороший шофёр получился, как у отца», – говорила она, и Лёша молчал, но внутри всё кипело.

Отец умер, когда Лёше было шестнадцать. Сердце не выдержало. После одной из смен он прилёг отдохнуть и не проснулся. Мать осталась одна, без мужа, с двумя детьми – один уже взрослый, второй ещё учится. Она работала на двух работах: в садике и уборщицей в сельской администрации. Лёша видел, как она устаёт, как спина её гнётся, как руки покрываются трещинами от моющих средств. Он хотел помочь, но не знал как. Играл в школьных спектаклях, читал стихи на вечерах, и это было единственное, что у него получалось.

Марина к тому времени уже жила в Москве, работала в больнице, редко приезжала. У неё была своя жизнь – интернатура, дежурства, потом ординатура, потом молодой человек, тоже врач, потом свадьба. Она стала чужой, далёкой, почти незнакомой. Когда приезжала, говорила с Лёшей снисходительно, как с ребёнком: «Ты бы хоть на шофёра выучился, Лёш. Актёрство – это не профессия».

Мать умерла через пять лет после отца. Лёша тогда уже учился в театральном институте в Ярославле, приехал на похороны, стоял у гроба и не мог заплакать. Марина была рядом, держалась спокойно, только губы побелели. После похорон они разъехались и почти перестали общаться. Сестра стала заведующей отделением в областной больнице, вышла замуж за главврача, родила двоих детей. Живёт в трёхкомнатной квартире в центре Ярославля, ездит на «Тойоте», каждое лето отдыхает в Турции. Иногда звонит Лёше, спрашивает, как дела, и слышит в ответ: «Нормально». Он никогда не рассказывал ей, как ему трудно. Гордость не позволяла. А может, боялся услышать: «Я же говорила».

Лёша, что бы он не говорил, любил их старый дом, даже когда он разваливался. Любил запах печёного хлеба по воскресеньям, любил слушать, как отец копается в гараже, матерясь на китайский инструмент. Любил мамины пирожки с капустой, которые она пекла по праздникам, и её молчаливую, невысказанную гордость, когда он выходил на сцену школьного театра. Она ни разу не сказала «ты молодец», но после спектаклей всегда ставила перед ним тарелку с пирожками и смотрела, как он ест. И в этом взгляде было всё.

ГЛАВА 3. ДЕТСТВО АННЫ

Анна родилась и выросла в Сергиевом Посаде, городе, где всё дышит историей, где лаврские купола видны из любой точки, где воздух пропитан древностью и молитвой. Но её семья была далека от церкви. Отец, Сергей Иванович, работал на заводе оптико-механических изделий – том самом, что делал приборы для космической программы. Был он человеком замкнутым, молчаливым, с тяжёлым характером и тяжёлой рукой. Выпивал. После работы заходил в «рюмочную» у проходной, а домой возвращался злой и уставший. Мать, Анастасия Петровна, работала в местном музее – хранителем фондов. Любила историю, искусство, театр. Она-то и привила Ане любовь к сцене.

Анна была вторым ребёнком в семье. Старший брат, Иван, пошёл в отца – молчаливый, угрюмый, с тяжёлым взглядом. Он окончил ПТУ, работал на том же заводе, женился на местной девушке, родили двоих детей. С сестрой они почти не общались. Брат считал её «выскочкой», которая «из грязи в князи» лезет. Анна не обижалась. Она просто ушла в свою жизнь и не оглядывалась.

Мать была для Анны всем. Именно она водила её в театр, в музыкальную школу, на выставки. Именно она, работая за копейки в музее, умудрялась выкраивать деньги на билеты в Москву, в Большой, в МХАТ. «Ты талантливая, Аня, – говорила она. – Ты должна. Ты обязана». Анна не знала, что значит «должна» и «обязана», но мать говорила с такой верой, что отказаться было невозможно.

После смерти родителей Аня продала их маленькую квартиру в Сергиевом Посаде и переехала в Москву. Деньги ушли на съёмную квартиру в Подмосковье, на курсы сценаристов, на жизнь. Она работала где придётся – продавцом в книжном, корректором в маленьком издательстве, ночным администратором в гостинице. Писала по ночам. Сценарии, рассказы, пьесы. Никто их не печатал, не ставил, но она не останавливалась.

Когда она встретила Лёшу, ей показалось, что жизнь наконец-то повернулась к ней лицом. Он был такой же, как она – бедный, голодный, но горящий. Они вместе мечтали, вместе ждали, вместе проигрывали. И иногда – очень редко – вместе выигрывали.

ГЛАВА 4. СТАРИННЫЙ БАР

Дождь усилился. Не просто дождь – настоящий ливень, с порывами ветра, которые бросали капли в лицо, заставляя щуриться. Алексей шёл по Тверской, не разбирая дороги. Прохожие попадались редко – те, кого непогода застала врасплох, торопились к метро, прячась под зонтами и капюшонами. Зонтов было много – ярких, дорогих, с логотипами брендов. Лёша зонта не взял. У него вообще не было зонта – тот, что был, сломался прошлой осенью, спицы переломились пополам, а купить новый всё не было денег.

Куртка промокла насквозь, волосы облепили лоб, холодные струи стекали за шиворот, но он не чувствовал ничего, кроме глухой, ноющей пустоты внутри. Вода просачивалась сквозь дырявые кеды, ноги замерзли, но это казалось мелочью по сравнению с тем, что творилось в душе. Его старые кеды, купленные ещё в Ярославле, когда он учился на первом курсе, давно требовали замены, но он всё откладывал.

«Тридцать пять лет, – думал он, глядя на мокрый асфальт, в котором отражались огни витрин. – Тридцать пять лет, а я никто. Даже не никто – пустое место».

Он остановился у витрины дорогого ресторана. За стеклом, в тёплом золотистом свете, сидели красивые люди. Мужчины в дорогих костюмах – тёмно-синих, серых, с идеально завязанными галстуками. Женщины с идеальными причёсками – волосок к волоску, с укладкой, которая стоит как его месячная зарплата. Они смеялись, поднимали бокалы с вином – в бокалах играло рубиновое или янтарное, жестикулировали – жили той жизнью, о которой Лёша мог только мечтать. Официанты в белых рубашках с бабочками бесшумно скользили между столами, подливая вино и убирая пустые тарелки.

За одним столиком сидела пара – мужчина лет сорока в дорогом пиджаке от Brioni и женщина в маленьком чёрном платье от Chanel. Она что-то рассказывала, улыбаясь, а он смотрел на неё с обожанием. Рядом на стуле стояла её сумка – кожаная, с золотыми застёжками, явно итальянская. Лёша представил, как они приехали сюда на своей машине – тёплой, сухой, с кожаными сиденьями и подогревом. Как сдали пальто в гардероб, как выбрали лучшее вино из винной карты, как потом поедут домой – в свою квартиру на Патриарших, где их ждёт чистый уютный вечер и, возможно, дети, которых уже уложили спать няни.