Алиса Романова – Иллюзия жизни, расплата. (страница 1)
Алиса Романова
Иллюзия жизни, расплата.
ГЛАВА 1. УТРО В ПОДМОСКОВЬЕ
Осень в Подмосковье – время тоскливое. Не та осень, что воспета поэтами в золотых листьях и багряных закатах, а та, что приходит в спальные районы городов-спутников Москвы: серая, мокрая, липкая. Дождь идёт уже третью неделю – не переставая, с короткими передышками, когда небо ненадолго светлеет, чтобы снова затянуться свинцовой пеленой.
Алексей стоял у окна их маленькой кухни и смотрел, как редкие капли дождя ползут по мутному стеклу. Стекла здесь не мыли с весны – всё как-то не доходили руки. На подоконнике в пластиковых стаканчиках зеленел укроп, посаженный Анной. За окном, в серой мгле, угадывались такие же серые панельные дома, построенные ещё в восьмидесятых, когда его родителей только переселяли из бараков. Такие же серые люди, спешащие по таким же серым делам. Двор был залит водой – лужи стояли у подъездов, блестели на асфальте, отражая низкое небо. Где-то вдалеке сигналила машина, и этот звук казался чужим, ненужным, как и всё вокруг.
Он чувствовал себя частью этого серого пейзажа – незаметной деталью, о которой никто не вспомнит. Как тот старый тополь у подъезда, который посадили ещё при строительстве дома, а теперь он стоит, полусгнивший, с обломанными ветками, и все проходят мимо, не замечая.
– Лёш, остынет, – донеслось из комнаты.
Анна. Его Анна. Единственное яркое пятно в этой обесцвеченной жизни.
Он обернулся. Она сидела за столом, поджав под себя ноги в старых вязаных носках, которые сама связала прошлой зимой из серой пряжи, распустив старый свитер. Носки были некрасивые, с неровными петлями, но тёплые. Она что-то читала в своём неизменном блокноте – толстой тетради в потёртом кожаном переплёте, куда записывала сцены, диалоги, идеи для пьес, которые, возможно, никогда не будут поставлены. Тетрадь эта была с ней уже лет десять – она купила её на последние деньги в студенческие годы, в букинистическом на Арбате, и с тех пор не расставалась. Переплёт был ручной работы, из тёмно-коричневой кожи, с тиснением, которое давно стёрлось, но всё ещё угадывалось – какая-то птица, то ли жар-птица, то ли феникс.
Светлые волосы рассыпались по плечам, падали на лицо, и она то и дело убирала их лёгким движением руки, закладывая за ухо. В этой привычке было столько женственности, столько тепла, что у Лёши каждый раз щемило сердце.
Она была не просто красивой – в ней была какая-то особая, тихая красота, которая не бросается в глаза сразу, но которую невозможно забыть. Тонкие черты лица, чуть вздёрнутый нос, веснушки, которые летом выступали ярче, а к осени бледнели, но не исчезали совсем. И глаза – зелёные, с золотистыми крапинками, такие глубокие, что в них хотелось смотреть бесконечно. Эти глаза достались ей от матери, а матери – от бабушки, которая была наполовину карелка, и в их роду всегда были светловолосые женщины с зелёными глазами.
– Иду, – отозвался он, но с места не сдвинулся.
Мысли липкими пиявками присосались к сегодняшнему провалу. Кастинг на роль второго плана в сериале для канала СТС. Роль – директор в автосалоне, три эпизода, смешные деньги – тридцать тысяч рублей за месяц работы. Он готовился две недели. Выучил текст, придумал характер – директор должен был быть уставшим, циничным, но с искрой в глазах, – даже купил на последние деньги дорогой галстук в секонд-хенде, чтобы выглядеть "бизнесменом". Галстук был итальянский, шёлковый, с мелким геометрическим рисунком, и Лёша чувствовал себя в нём почти уверенно. Он нашёл его в куче старого тряпья на Кунцевском рынке, заплатил двести рублей – целое состояние по их меркам – и весь вечер потом гладил его мокрым полотенцем, разглаживая заломы.
Ассистентка режиссёра – девушка лет двадцати с идеальным маникюром и отсутствующим взглядом – посмотрела на него как на пустое место. Она сидела за столом в огромном павильоне на «Мосфильме», где пахло деревом, краской и чужим потом, листала планшет и даже не подняла головы, когда он вошёл. Маникюр у неё был свежий, гелевый, с какими-то замысловатыми узорами – наверное, стоило как его месячная стипендия в те времена, когда он ещё учился.
– Давайте еще раз, молодой человек, – бросила она, когда он закончил монолог. В её голосе не было ни интереса, ни уважения – только усталая вежливость, отработанная до автоматизма.
Он играл, выкладывался, жил этой ролью. Он вложил в неё всю свою боль, всю свою усталость, всю свою надежду. А когда закончил, увидел, что она смотрит в телефон. Экран телефона светился в её руках, и на нём были какие-то смешные картинки – она листала ленту, улыбаясь чему-то своему, и время от времени ставила лайки.
– Спасибо, мы вам позвоним, – бросила она, даже не подняв глаз.
И всё. Два часа дороги в одну сторону на электричке, битком набитой людьми, с запахом мокрых курток и дешёвых сигарет. Полдня ожидания в коридоре на жёстком стуле, где он перебирал в голове текст, боясь забыть хоть слово. Надежда, страх, отчаяние – и "мы вам позвоним".
– Лёш! – голос Анны стал настойчивее. – Иди есть, пока я не рассердилась.
Он отлепился от подоконника, прошёл в комнату, опустился на продавленный диван напротив неё. Диван был старым, ещё аннинских родителей, с обивкой в цветочек, которая кое-где протёрлась до дыр, и пружины в нём давно потеряли упругость. Когда садишься, он прогибался почти до пола, и вставать потом было трудно. Но Лёша любил этот диван – на нём было уютно, особенно когда Аня сидела рядом, свернувшись калачиком, и он обнимал её, и они смотрели старые фильмы по ноутбуку.
На столе дымились две тарелки с макаронами по-флотски – его любимое блюдо, дешёвое и сытное. Анна умела из ничего сделать праздник: добавила в макароны обжаренный лук, немного томатной пасты, посыпала сверху укропом, который сама вырастила на подоконнике в пластиковых стаканчиках из-под сметаны. Пахло жареным луком и домашним уютом. Рядом с тарелками стояли два стакана с компотом из сухофруктов – она заготавливала их осенью, сушила яблоки и груши на батарее, потом складывала в полотняные мешочки.
– Ну как прошло? – спросила она, вглядываясь в его лицо. Зелёные глаза её смотрели с такой надеждой, что у Лёши заныло под ложечкой. Она всегда так смотрела – будто от его успеха зависело всё её счастье. Будто если он провалится, она провалится вместе с ним.
– Отлично, – буркнул он, втыкая вилку в макароны. – Лучше всех. Меня уже утвердили, завтра приступаю к съёмкам, а послезавтра получаю "Оскар". Буду благодарить тебя из Лос-Анджелеса, в смокинге, с золотой статуэткой в руках.
– Лёш…
– А что Лёш? – он отшвырнул вилку. Та звякнула о тарелку, и макароны разлетелись по клеёнке. На клеёнке был рисунок – такие же цветочки, как на диване, и Лёша всегда думал, что Аня нарочно подобрала их в тон. – Ты хочешь знать правду? Правда такая: я никому не нужен. Моя физиономия не подходит для сериалов, мой голос не тот, моя фактура не та. Я просто… никто.
Он замолчал, тяжело дыша. В комнате повисла тишина, только дождь барабанил по подоконнику и где-то на кухне капал кран – кап, кап, кап, как счётчик, отсчитывающий уходящее время. Анна уже сто раз просила его починить кран, но он всё никак не мог найти времени, а может, просто боялся, что сломает что-нибудь ещё.
Аня встала, обошла стол, села рядом. Обняла его, прижалась щекой к плечу. От неё пахло дешёвым шампунем с запахом ромашки – она покупала его в «Магните» по акции, два по цене одного, – и чем-то ещё, каким-то неуловимым, родным. Теплом, покоем, чем-то таким, что он не умел назвать.
– Ты не никто, – тихо сказала она. – Ты мой. Самый лучший. Самый талантливый. Просто… не время. Не формат. Но придёт твой час, вот увидишь.
– Когда? – голос его дрогнул. – Мне тридцать пять, Аня. У моих однокурсников уже квартиры в центре, машины, дети. У Сереги Костина – своя студия звукозаписи, он продюсирует молодые группы. У Паши Смирнова – главные роли в трёх сериалах, он купил дом на Рублёвке. А у меня? Я живу в твоей квартире. Я ем твои макароны, и даже кольца тебе не могу купить.
Он замолчал. На глаза навернулись слёзы, и он отвернулся, чтобы она не видела. Мужчина не должен плакать. Его отец всегда говорил: «Мужчина не плачет. Мужик терпит». И он терпел. Всю жизнь терпел.
– Мне не нужно кольцо, – она подняла голову, посмотрела в глаза. – Мне нужен ты. Живой, настоящий. Даже если ты всю жизнь будешь играть в массовке – я буду с тобой.
– Глупая, – выдохнул он. – Самая глупая женщина на свете.
– Знаю. – Она улыбнулась. Улыбка у неё была тёплая, чуть грустная, с ямочками на щеках. – Но ты меня такой и полюбил.
Он прижал её к себе, чувствуя, как комок подступает к горлу. За окном шумел дождь, где-то лаяла собака – соседский пёс, старый, бездомный, которого приютила баба Шура с первого этажа. Лифт в подъезде, как всегда, не работал – его сломали ещё в прошлом году, а чинить никто не собирался. Жизнь текла своим чередом, серая, тоскливая, безнадёжная.
А внутри у него что-то умирало. Что-то важное, что называется надеждой.
– Знаешь что, – сказал он вдруг, отстраняясь. – Пойду пройдусь. Проветрюсь.
– Под дождём?
– Под дождём.
Анна хотела возразить, но, увидев его глаза, кивнула. В её взгляде мелькнула тревога, но она промолчала. Она всегда умела молчать, когда нужно. Это умение досталось ей от матери, которая всю жизнь молчала, глядя, как отец пропивает зарплату.