Алиса Перова – Танец на крыльях (страница 111)

Римма закатила глаза — все же она хамка! — и язвительно спросила:

— А для детишек Вы тоже мастер-классы будете давать?

— Нет, на детей моего терпения не хватит, им ведь нельзя наподдать как следует, так что найдем специально обученных педагогов. А ты, кстати, как с детьми ладишь?

— Я? — Риммочка даже взвизгнула. — Да я их терпеть не могу! Ну… то есть я их боюсь… очень.

Но тут в наш разговор ворвались звуки испанской гитары, и, схватив в руки мобильник, о Риммочке я мгновенно забыла.

— Фели, ты сегодня рано, что-то случилось?

— Детка, я видел свою маму, — от его растерянного голоса у меня защемило сердце.

— Она сама пришла ко мне сегодня… Знаешь, она очень красивая и… совсем чужая. Господи, как же мне хотелось быть сейчас рядом!

— Диан, я дал ей денег и…

— Она пришла к тебе за деньгами? — ошарашенно пробормотала я.

— Не-ет! Она действительно хотела меня увидеть и была рада, просто у нее небольшие трудности, — Феликс словно оправдывается. — Но, знаешь, кажется, я не стану по ней скучать. Это плохо, да? Я ведь и по отцу никогда не скучаю и даже по Мерседес…

— Это нормально, Фели, ведь ты так сильно скучаешь по мне, что на остальных тебя просто не хватает, — импровизирую я, хотя вовсе не считаю это нормальным. Недолюбили моего Малыша.

— Как всегда, в яблочко! — смеется Феликс, но ту же серьезнеет: — Но ведь это моя мама…

— Так бывает, милый, просто ее было слишком мало в твоей жизни, — я тщательно подбираю слова, а в душе кричу: "Да просто она эгоистичная бездушная сука, которая не заслуживает твоих переживаний! Даже твоих мыслей она не стоит!"

Но свои эмоции я оставляю внутри, не рискуя вслух оскорблять женщину, которая, возможно, дорога Феликсу, хоть он этого и не признает. Не ко времени прилетает мысль о том, что мой Реми тоже лишен мамы и любит ее благодаря моим рассказам о собственной мамочке. А что он мне скажет, узнай правду? Что почувствует?

— Слушай, детка, я тут подумал, ты обязательно должна рассказать Реми…

— Фил, заканчивай со своей телепатией! И ты ведь знаешь, что я через три дня лечу к нему и, дай мне господи сил, постараюсь все ему рассказать.

— Нет, Ди, не сейчас! — взволнованно просит Феликс. — Надо, чтобы я был рядом. Вдруг пойдет не все гладко… Вдруг Рем обидит тебя…

— Господи, Фели, это ведь мой ребенок!

— Вот именно, детка…

Я думаю об этом весь день. Встречаясь с разными людьми, общаясь по телефону, решая множество разных вопросов — важных и не очень, я продолжаю думать о Феликсе и о Реми.

Проезжая по заснеженному городу, я равнодушно скольжу взглядом по наряженным в разноцветные гирлянды деревьям, неоновым вывескам и светящимся фигурам — символам Нового года. Мой город веселится, не желая отпускать затяжные праздники.

На центральной площади вокруг огромной елки тьма народа. Рядом с памятником Ленину огромный светящийся олень задрал голову и стеклянными глазами смотрит вдаль, куда указывает рука каменного вождя — в светлое будущее. Жаль, что мне в другую сторону…

Я с завистью и грустью смотрю, как на открытом катке резвится молодежь… Но я не хочу веселиться без своих мальчишек, а потому прижимаю педаль газа и уезжаю в противоположную сторону от заданного дедушкой Лениным направления, чтобы скорее укрыться в моей Крепости.

 Неожиданно я притормаживаю и разглядываю старую пятиэтажную сталинку, стараясь всколыхнуть в себе хоть какие-то эмоции. Но ничего — как будто совершенно чужой дом… А ведь когда-то в нем жила моя мамочка, и даже я — в первые месяцы своей жизни. Здесь мою маму любили еще до того, как появилась я. Мне очень хочется думать, что любили и после, но я не верю. Моя бабка не умела быть искренней, и то, что в ее раскаянье поверил Женечка, еще не значит, что смогу поверить я.

Поддавшись какому-то внутреннему порыву, я паркую автомобиль у тротуара и внимательно вглядываюсь в светящиеся окна. Я точно не знаю, какие из них наши, ведь в этом доме я была целую жизнь назад. Как на автопилоте, я покидаю теплый салон, закрываю авто, пиликнув брелоком, и направляюсь к дому. Зачем? Точно не знаю. Возможно, я хочу еще раз взглянуть в глаза старушке Эльвире…

Тверкинг*(тверк) — танец, в движениях которого активно используется работа ягодиц и бедер.

32.2 Диана

Поднимаясь по крутой лестнице, я вдруг ловлю себя на мысли, что неприлично заявиться в гости с пустыми руками. Интересно, а с чем я должна сюда заявиться? Если только с ружьем?.. Трудно представить себя с тортиком в руках, сиротливо стоящую перед бабушкиной закрытой дверью.

Впрочем, Эльвира всю жизнь была на диете и вряд ли с тех пор что- то кардинально изменилось. Да и с чего бы мне ее одаривать? Но в душе непонятный дискомфорт… Не из-за подарка же, в самом деле…

Ну хватит уже думать обо всякой ерунде! Я на пару секунд замираю перед массивной деревянной дверью, чтобы оценить ее внушительную прочность, и решительно вдавливаю кнопку звонка.

Я уже прикидываю подходящий ответ на вопрос "Кто там?", когда дверь передо мной открывается и мой взгляд встречается с вопросительным взглядом потускневших голубых глаз.

Эльвира выглядит, как английская аристократка в сорок пятом поколении. Макияж, прическа, трикотажное элегантное платье и домашние туфли на небольшом каблуке. Словно она готовилась к приему гостей. Ну, тогда вот она я — встречай.

— Здравствуй, Эльвира, — мне удается произнести это ровным тоном, но в горле отчего-то першит. Может, от того, что эта женщина так похожа на мою маму?..

— Дианочка, — едва слышно произносит Эльвира, вглядываясь в мое лицо сквозь пелену слез, мгновенно наполнивших ее глаза.

Мне совсем не нравится то, что сейчас происходит внутри меня. И еще больше не нравится, что эта ноющая тоска, давящая мне на сердце, с каждой секундой усиливается, формируя колючий ком в горле. Но слезы у меня под контролем. Я стараюсь смотреть на свою бабку, как на убийцу моей мамочки, но тщетно — передо мной немолодая несчастная женщина, которая не знает, куда в эту минуту деть трясущиеся руки, и смотрит на меня, как на ожившую икону, прости господи.

— Я могу войти? — мой голос звучит жестче, чем мне хотелось, и, вздрогнув, Эльвира прижимается спиной к стене, освобождая мне путь в квартиру.

Я прохожу в просторную гостиную, разглядывая интерьер, но совершенно не видя его, пока на глаза не попадается большая черно-белая фотография моей мамочки в светлой рамке в форме ангельских крыльев. Я долго стою у стены перед фотопортретом и думаю, что это одно из самых лучших маминых изображений.

— Дианочка, ты выпьешь со мной чаю? — сипло спрашивает Эльвира и я киваю, не поворачивая головы. Хотя прямо сейчас я предпочла бы чего-нибудь покрепче, чем чай, градусов на сорок.

Эльвира возвращается только спустя минут десять, и по ее лицу я понимаю, что женщина плакала, хотя и попытается это скрыть. Она рассеянно улыбается, снимая с серебряного подноса и расставляя на столе чашки и розеточки.

— Ты прости меня, деточка, у меня совсем ничего не оказалось к чаю, кроме варенья. Но, знаешь, твоему другу в прошлый раз очень понравилось вишневое, может, и тебе… — Эльвира осекается под моим взглядом. — Что-то не так, Диана? Я про Женечку говорю… Такой приятный молодой человек и такой… неравнодушный.

— Да, Женечка — он такой… приятный…

 — У вас с ним отношения, Дианочка?

Что-то гадкое во мне подзуживает сказать: "Нет, просто одноразовый перепих в общественном туалете!", но я вдруг понимаю, что не могу оскорбить эту женщину подобной пошлостью.

— Нет, Женя — мой приятель и коллега.

— Прости, деточка, я, наверное, лезу не в свое дело… — Эльвира замерла у стола, не решаясь присесть, и выжидающе смотрит на меня.

— Все нормально, — я ободряюще ей улыбаюсь, — где у тебя можно помыть руки?

Эльвира всплескивает руками и из ее глаз уходит напряжение.

На протяжении пятнадцати лет я несчетное количество раз вела мысленный диалог со своей бабкой. Сначала я люто ее ненавидела, потом просто презирала, но я всегда знала, что должна ей сказать. Я говорила много, обвиняя и уничтожая безжалостными хлесткими фразами лживую предательницу.

Куда сейчас подевались все эти слова? Где мои ненависть и злоба? Как же — справедливость и возмездие?..

Вместо этого мы пьем чай с вишневым вареньем, вкуса которого я совершенно не ощущаю, и храним молчание. Мы как будто двое незнакомых людей, случайно оказавшихся за одним столиком в кафе. Поэтому, когда Эльвира заговорила, до меня не сразу дошел смысл ее слов:

— Дианочка, скажи, пожалуйста, ты вернулась, чтобы отомстить?

— Отомстить? — эхом повторяю я вопрос и вглядываюсь в лицо Эльвиры.

Она смотрит мне прямо глаза, не мигая и не пряча взгляда — грустного и обреченного.

— Эльвира, скажи, а ты любила мою маму?

Она долго молчит, по-прежнему не отводя глаз, но ее взгляд меняется — в нем столько тоски и боли, что мне вдруг становится страшно, что женщину хватит удар. Она прикрывает глаза, словно тяжесть осознания давит ей на веки.

— Я всегда думала, что люблю своих девочек правильной материнской любовью… Ваня был хорошим мужем и… отцом. Но Леночку он любил больше, — Эльвира резко распахивает глаза и быстро, словно оправдывая своего Ваню, лепечет: — Ее невозможно было не любить! Леночка… она… она была самым лучшим ребенком — маленький ангелочек. Знаешь, Дианочка, она ведь никогда не плакала из-за своих детских горестей, но так остро чувствовала чужую боль… Она любила всех…