Алиса Перова – Неистовые. Из огня да в полымя (страница 78)
— Между прочим, она ждёт нас сегодня.
— Знаю. Сказал же, что позвоню. Мне надо обдумать, а пока закрыли тему.
— Только недолго думай, — почти с угрозой предупреждает Диана и проводит ладонью по моей груди. — А сейчас, может, расскажешь, почему ты весь мокрый с головы до ног?
— А вы попробуйте искупаться в рукомойнике, да ещё и с помощью одной левой руки.
— Я могу помочь тебе принять душ, — вклинивается Феликс, а я прикусываю готовый сорваться с языка стёб.
— Сам справлюсь, только надо с душевой кабиной разобраться.
— Вообще-то, ты сейчас лежать должен, — Диана включает строгую училку и пытается сдвинуть меня с места. — Фели, помоги ему переодеться, а то сейчас процедуры начнутся.
— Только пусть без уколов, — прошу я, — а то у меня от них мозги плавятся, и я тупею.
— А от боли не тупеешь? Тебе колят обезболивающее.
— Вот зачем ты сказала? Теперь ещё сильнее болит, — я морщусь, сжимая ладонями виски и усмиряя желание вдавить кулаки в глаза. — Ладно, пусть кольнут ещё разок.
— Салют! — позади меня звучит голос Реми. — Есть отличные новости. Гена, как самочувствие? Ты готов к позитивным новостям? О-о, а ты что обоссался, что ли?
Боль, помноженная на раздражение, — не лучший помощник в дипломатии, однако я изо всех сил стараюсь владеть лицом и голосом:
— Как видишь, мелкий. Решил пустить энурез на самотёк. Ну а что мне теперь… глаза не видят — душа не болит.
— Реми, новости давай, — напоминает Феликс.
— Завтра утром нашего костолома ждут в Гамбурге. Это я о тебе, Гена, если ты вдруг не понял. И можешь не благодарить, это Мышка заставила Хосе решать твои проблемы, а я лишь добрый вестник.
— Реми, — прерывает его Диана, но тот быстро переходит на немецкий и теперь лает резко и непонятно.
Что они ещё от меня скрывают? Мне хочется присесть куда-нибудь, а не стоять столбом посреди палаты, но, потеряв ориентир и опору, я не понимаю, куда мне двигаться. А пацан снова переходит на знакомый мне язык:
— А за мою руку, крокодил, сочтёмся, когда прозреешь. У меня вывих, между прочим.
— А-а, так рука, всё-таки, цела? Было б тогда, о чём базарить.
Мучительные процедуры я выношу стойко и почти не реагирую на боль. Возможно, потому, что правым глазом мне удаётся различить очертания врача. Однако моя радость продолжается ровно до того момента, пока я снова не слышу это страшное слово «некроз». Звучит фатально.
Помню, лет десять назад после боя я оглох на одно ухо. Тогда, к счастью, всё обошлось, но тогда же я отчего-то задался вопросом: что страшнее — быть глухим или слепым? Ответ был мгновенным и однозначным, и по сей день моё мнение не изменилось. Поэтому я не готов смириться с таким существованием. Не готов ради всего, что я не успел ещё сделать и увидеть. Ради моей мамы, ради… и ради НЕЁ, конечно.
Стефания…
Сейчас мне стало немного легче думать о ней, потому что теперь у меня появилась надежда. Да, несмотря на заверения Дианы и Феликса в положительном результате, я поверил в него только сейчас. Реми — единственный, кому плевать на исход моей операции, однако он сказал «когда прозреешь», а не «если прозреешь». И уже одно это заставляет меня верить в мои пятьдесят процентов света.
Глава 68 Гена
— Геныч, почему она до сих пор не здесь?!
Мне казалось, что я знаю ответ. Для себя я уже всё понял и решил, что так правильно, но как это донести остальным?.. А главное — самой Стефании.
Один камень прочь с души — с мамой созвонился. Ух, и наплёл я ей небылиц! Но, главное, заверил в том, что жив-здоров. Слышал, что она сомневается, но мой бодрый голос и смех Дианы (та ещё артистка оказалась), кажется, немного усыпили мамины тревоги. Лишь бы она не попросила меня выйти на видеосвязь, тут уж не отвертишься.
А вот Дианкино настроение после моего звонка заметно подвяло.
— Чувствую себя предательницей, — заявила она. — Возможно, со своей стороны ты прав, не желая волновать маму, но я предпочла бы знать правду, какой бы она не была, и быть рядом с моим сыном.
— Да нет здесь единственно верного решения, Диан. Если я не выберусь из этой задницы, то вся правда и так неизбежно вылезет наружу. Но сейчас-то к чему душу рвать? Ни ей, ни мне легче не станет. И давай уже закроем тему.
Эту тему закрыли, но вопрос со Стефанией так и остался висеть в воздухе и давить на меня. А ещё я почти физически чувствовал тревогу окружающих, слышал их недосказанность, всей кожей ощущал их жалостливые взгляды и всё больше раздражался от ежеминутной опеки. Всё это так достало, что ближе к полудню я разогнал свою группу поддержки. Мне не терпелось побыть одному, расслабиться без их пристального внимания. И, конечно, мне было, о чём подумать.
Но не дали. Сперва наведался Жак, принеся с собой мозговзрывательный запах свежей сдобы (привет от нашей чудесной поварихи Лурдес), своё, на хрен мне ненужное, сочувствие: «Джин, ну как так?!» и, понятное дело, заверения в том, что всё будет отлично. Да и как может быть иначе, когда за дело взялся сам Реми Александр Шеро! А этот парень никогда не вкладывается в бесперспективные проекты.
Мне не послышалось? Я вытаращил на Жака… уши, естественно. Ну а что я ещё мог вытаращить? И попросил разъяснить мне эту ситуацию, а конкретно, при чём здесь мальчишка.
— Как это при чём? — разошёлся Жак. — Да при всём! Он пробил клинику, вынудил Хосе задействовать свои связи, чтобы выдернуть из отпуска самого великого кудесника по глазам и уже закинул ему предоплату. Они с Филом этому доктору вчера полночи мозг выносили. Переслали ему все результаты обследования и заручились согласием на операцию, — Жак стиснул своими железными клещами моё плечо и торжественно подытожил: — Кстати, этот хирург уже спрыгнул с пляжного шезлонга и рванул в родную клинику встречать тебя.
— Серьёзно? Неожиданные новости, — растерялся я, ещё не понимая, как к этому относиться. — А я думал, что это всё Диана…
— А кто б ей позволил платить? У Реми теперь перед тобой долг жизни. Хотя ты прав — без Ди решалось бы дольше, но Хосе не может ей отказать, — Жак понизил голос и зашептал: — Между нами, этот чёртов латинос редкостный засранец, он и пальцем не пошевелит ради кого-то, кто не входит в его семью. Я подыхать на его глазах стану, а он перешагнёт и пойдёт дальше. И, поверь, даже патрон не потратит, чтобы пристрелить из милосердия. Но Ди всегда была его слабостью, а Реми для него почти как сын. Так что, пользуйся, друг!
— Поня-атно… А помощь мне — это наверняка непозволительное проявление слабости, так?
— Почему? — не понял Жак.
Но, как только произнёс волшебное слово «почему», тут же всё понял, смачно выругался и не на шутку расстроился.
— Слушай, Джин, а они меня даже не предупредили. Но ты ничего не знаешь, да? Тогда и не надо. У нас с Реми всё отлично и неприятности мне не нужны. А всё же права была крошка Ди, когда говорила про мой вражеский язык. Как это у вас по-русски?
— Язык мой — враг мой. И сдержать трудно, и отхерачить больно.
— Точно! И впихнуть некому, — загоготал Жак. — А ты, друг мой, не горюй, починят тебе твои фары, и будут лучше, чем прежние — с немецким знаком качества. А у тебя на родине как с медициной? Я слышал, что у вас там бесплатное лечение.
— Да как тебе сказать… можно и бесплатно полечиться, но вылечивание очень дорого.
— А-а, ну это как и везде, — хохотнул Жак и вдруг очень неудачно сменил тему: — Джин, а как там твоя подружка? Она уже в курсе?
— Нет, — отрезал я жёстко, и все слова сразу закончились.
Жак — вовсе не тот пассажир, перед которым я готов вывернуть душу, а у него, к счастью, хватило ума не продолжать этот разговор и вспомнить о неотложных делах.
— Держись, Джин! — он крепко сжал мою руку и саданул по плечу. — Отдыхай, набирайся сил, скоро увидимся.
И я попытался отдохнуть, но всё же к вечеру устал сильнее, чем после серии боёв. Боль, неизвестность и пребывание в постоянном нервном напряжении в ожидании очередных процедур меня совершенно вымотали. Слышать никого не хотелось. Присобачить бы табличку к двери: «Изыди на хер, всяк сюда входящий!»
Однако моему очередному визитёру такой посыл — не помеха. Ещё до того, как он ворвался в мою палату, я уже понял, кто пожаловал.
— Геныч, ты охерел? — заорал Жека и сдавил меня в медвежьих объятиях. — Не подскажешь, почему про такие дела я должен узнавать у Дианы? И какого ты вообще тут разлёгся весь в тоске?
— Да вот… — я невольно разулыбался и поймал себя на мысли, что очень рад ему. — Как видишь, пал жертвой французского гостеприимства.
Жека тут же громко поделился, на каком органе он видел Париж и всех французов вместе взятых, и поведал о том, что узнал у Дианы. А я, в свою очередь, рассказал обо всём, что помню, и, не сдержавшись, поделился своими страхами.
— И теперь ты лежишь и размышляешь, есть ли жизнь после подвига? — хмуро поинтересовался Жека. — Или прикидываешь, кто тебе в старости подаст телефон? И, кстати, почему он у тебя отключен?
Я только соображал, как ответить, но он уже задал новый вопрос:
— Ты Стешке позвонил?
— Стефании, — исправил я.
— Да похер! Геныч, почему она до сих пор не здесь?
Мне казалось, что я знаю ответ. Для себя я уже всё понял и решил, что так правильно, но как это донести остальным?.. Как объяснить Жеке, чтобы не было больше вопросов? А главное — как объяснить это самой Стефании?