Алиса Лунина – В центре циклона (страница 31)

Тина проводила ее задумчивым взглядом.

Ая шла по улице, неся в себе дорогое сердцу воспоминание: расписные кукольные домики, синий вечер, синие с чернотой глаза матери, хлопья снега (чудо для тех мест, а потому – настоящее счастье!). На черный бархатный берет Дины падали снежинки; белые снежинки на черном бархате – красиво.

Еловый и имбирный запах вызвали у Аи много ассоциаций и эмоций, правда, в итоге она не то, чтобы испытала радость, а скорее, ощутила грусть о давно утраченном, и с этой точки зрения, эксперимент с запахами, как с источниками радости, пока не удался. Что ж, продолжаем дальше… Что там у нас – еда?

Она остановилась напротив кондитерской, посмотрела через стекло: внутри сидели люди, ели пирожные, пили кофе, болтали, смеялись. Ая зашла внутрь, подошла к витрине. Витрина переливалась всеми цветами радуги, какой-нибудь сладкоежка, наверное, мечтал бы жить в ней, Ая же видела лишь тонны вредного сахара, раскрашенного в разные цвета.

Увы, она была равнодушна к еде, вернее даже – испытывала к ней странное отвращение. Возможно, это было связано с тем, что в подростковом возрасте она была полной, и это само по себе осложняло ее и без того непростую жизнь. Что же приятного в том, чтобы видеть презрение и отвращение в глазах собственного отца? К тому же она помнила, что Дина всегда сидела на диетах, не забывая о модельном прошлом, и стоило ей набрать пару видимых только ей самой килограммов, впадала в панику, твердя, что «разжираться нельзя, надо держать рот закрытым». В семнадцать лет Ая «закрыла рот» после того, как отец одной хлесткой – наотмашь фразой сказал, что ей нужно похудеть. Похудение далось ей нетрудно, не то, что она стала ограничивать себя в еде каким-то волевым усилием – нет, она просто потеряла вкус к еде. Удовольствие от еды как – будто оказалось заблокировано. В последние годы Ая вообще считает, что для поддержания жизни достаточно лишь немного овсянки и горстки грецких орехов в день (ну в ее случае еще кофе и чай), а без всего остального можно обойтись. Что касается, удовольствия… Ей казалось примитивным получать от еды удовольствие. Гастрономические радости, с ее точки зрения, предназначены для изнеженных и расслабленных людей.

Оглядевшись, Ая отметила, что кондитерская переполнена изнеженными и расслабленными людьми. Ая едва не усмехнулась – всеобщее помешательство на сладком, казалось ей очень странным; лично она в «сладком» видела лишь глюкозу, растиражированную в тысячах видах десертов. Тем не менее, для чистоты эксперимента она решила взять себе кусок торта.

Когда девушка-продавец спросила ее, какой десерт она желает, Ая пожала плечами: – Не знаю, все равно, на ваш выбор.

Ая сидела перед куском розово-малиновой сахарной массы. На вкус это было непереносимо приторно – она осилила только две ложки и отставила тарелку. А может, мужество – в том, чтобы просто быть тем, кто ты есть и не пытаться стать кем-то еще? Ну, вот она инопланетянка с Марса или с планеты Альфа-центавра, и землянкой ей никогда не стать. Но все-таки, почему ей так – до разрывающей тоски внутри – грустно?!

Она вышла на улицу и поехала домой. На сегодня, а возможно и вообще – экспериментов хватит.

После последнего разговора со странным психологом Кайгородской, посоветовавшей ей завести дневник радости, Агата полночи простояла на палубе, глядя на море и звезды. Вся ее жизнь словно пронеслась перед ней в мельчайших воспоминаниях, от первого осознанного детского – короткого и яркого, как вспышка, до хмурого ноябрьского дня, когда усталый врач сообщил ей о ее диагнозе; прошлая жизнь прокрутилась как кинопленка и – осталась позади, как пенный след волн, которые оставляла за собой «Либерте». А затем боль, что Агата носила в себе два с лишним месяца, излилась мощным потоком слез, прорвав плотину отчаяния, после чего Агате стало легче. Вернувшись в свою каюту поздно ночью, она впервые за много ночей, спокойно уснула.

Утром, проснувшись от ослепительного солнечного света, Агата вспомнила вчерашние слова Аи о том, что мы должны каждый день встречать, как «первый день нашей оставшейся жизни», и посмотрела в окно; солнце сияло, море переливалось всеми оттенками синего, и этот солнечный день звал ее.

Выйдя на палубу, Агата увидела в своем шезлонге красивый блокнот, явно оставленный здесь Варей специально для нее. Агата открыла блокнот – страницы зашелестели, приглашая к размышлениям. В конце концов, чистая белая страница это – целый мир неоткрытых доселе возможностей, тем более, если речь идет о «дневнике радости».

Неуверенной, чуть дрожащей рукой Агата стала писать.

«Странно, но именно на радости у меня никогда не было времени. Мне казалось, что счастье и тихие человеческие радости ждут меня впереди, они случатся когда-нибудь… потом, а пока есть более важные вещи: карьера, деньги, отношения с мужчинами. Я получала образование, пыталась устроить личную жизнь и проходила через жернова развода, меняла работы и квартиры, растила сына и пыталась «соответствовать» – быть как все и ещё успешнее. Моя жизнь представлялась мне целеустремлённой и правильной, я казалась себе – какое дурацкое слово – «эффективной». Ну а сейчас… сейчас понятно, что весь длинный список моих жизненных занятий можно свести к нескольким словам – я спускала свою жизнь в трубу, распылялась на ничего не значащую суету. Как оказалось, ничто, из того, на что я тратила время, не имело значения. Ничто, кроме сына.

Господи, на какую ерунду мы тратим свою жизнь! На бесконечную потребительскую гонку за товарами, просмотр телевизора, общение в социальных сетях с людьми, которым ты на фиг не нужен, и которые не особо нужны тебе, на сексуальных партнеров, которые потом предают тебя, на эту серую пыль будней, что рассеивается лишь – видимо, так устроен человек – перед лицом серьезной трагедии. Черным по белому – прописные истины, вроде такие банальные, но их понимание оплачено слезами и кровью».

Агата остановилась – первая страница блокнота была заполнена. И пусть она пока не поймала ни одной радости в этот только что родившийся дневник, ей удалось главное – выглянуть из раковины своего горя, и захотеть в этот «первый день ее оставшейся жизни» собрать его фрагменты в мозаику радости, сложить их в единый божественно прекрасный узор. Вопреки отчаянию и боли. Неуверенно, как ребенок, который учится читать, складывает буквы в слова, Агата училась слагать кусочки маленьких радостей в мозаику счастья.

«Счастье в том, чтобы просыпаться утром и видеть в окно огромное, безбрежное море, смотреть, как днем солнце пронизывает его тысячей лучей, а ночью в него погружаются огромные загадочные звезды. Счастье – каждый день всматриваться в небо, запрокинув голову до головокружения, наблюдать жизнь в ее переменчивости и многоцветии, различать цвета моря (сколько у него оттенков!), видеть красоту в обыденном… Радоваться каравану плывущих по небу рваных облаков (эти, может быть, идут сейчас в снежную новогоднюю Москву!), вкуснейшим морепродуктам, приготовленным Полем (свежайшие устрицы, креветки, мидии чуть сбрызнуть лимонным соком, запить прохладным белым вином, и наслаждаться!). Ощущать, как пахнет море, тропические цветы, фрукты…

Подумать только, сколько лет я сознательно лишала себя радости, хотя, что мне мешало радоваться жизни, раскручивать ее на полную катушку, опьяняться ею? Может, как раз уверенность в том, что смерти нет, и вся жизнь еще впереди – все успеется? Как странно: долгое время я словно была в тоннеле – глухом, замкнутом – не выбраться, а теперь мне вдруг кто-то посветил фонариком. И вот: рыбы, кораллы, море, чудесные острова, и все это происходит со мной, здесь и сейчас. И я понимаю, что все, что у нас есть – это только «здесь и сейчас».

– И что там у нас с Рубановым? – поинтересовалась Ая у коллег, собравшихся в зале для совещаний на последний в этом году брифинг.

Данила пожал плечами:

– Ну, пока все идет по плану, операция «спаси бедного миллионера» проходит вполне прогнозируемо: клиент проклинает судьбу, позабыв свои недавние чаяния помойки и тургеневской женщины, озирается, пытается что-то понять. Да вот, давайте послушаем товарища, он вам сейчас все расскажет.

Экран в центре зала загорелся, и на нем появился Семен Чеботарев – в дубленке и вязаной шапке, краснолицый и почему-то изрядно насупленный. За его спиной шел крупный, прямо-таки кинематографический постановочный снег – Семен вышел на связь с улицы. Вместо приветствия Чеботарев что-то пробурчал – разговаривать, особенно через мессенджеры, он в принципе не любил.

Когда Тина спросила его, откуда он говорит, Семен отрывисто пояснил, что говорит из парка рядом с домом Ксении.

– Что наш капризный принц? – спросил Чеботарева Егор.

Семен хмыкнул:

– Он, как и хотел, – попал в нищие. Теперь смотрит на все, как баран на новые ворота и сильно удивляется тому, как живет большая часть страны. Рубанов же не знал, что за пределами Садового кольца есть жизнь, а тут он попал прямо в гущу этой самой параллельной жизни.

– Так эта другая жизнь ему нравится или нет? – уточнила Тина.

– Пока сложно сказать, – буркнул Семен, – вот если бы человек из Африки вдруг попал на север, где живут только белые медведи, ему бы понравилось?