Алиса Лунина – В центре циклона (страница 16)

В шале на склоне поселился странный постоялец без роду – без племени – безупречный английский язык, лоск, и какой-то безумный блеск в глазах; только русская фамилия выдавала в нем – гражданине карибского государства, бывшего русского.

Каждое утро он уходил в горы и проводил там весь день. Никто и не догадывался, что этот лыжник идет в горы, чтобы подкараулить там свою лавину. В горах, прислушиваясь, вглядываясь, он пытался угадать приближение лавины по ее предвестникам: резким скачкам температуры, туману, сырому снегу. Вечерами он потягивал вино в местном ресторанчике и подолгу смотрел на вершины. Со стороны он выглядел, как обычный скучающий турист, и никто не знал, что внутри он спокоен и собран. Его спокойствие было спокойствием тигра перед прыжком. Он ждал свою лавину. И он ее дождался.

В то утро объявили третий уровень лавинной опасности – в таких условиях только сумасшедший мог отправиться в горы, однако странный постоялец, невзирая на предостережения, покинул шале и ушел навстречу лавине и смерти.

…Он готов был бросить вызов судьбе и сразиться с ней. Он загадал, что если выживет – получит возможность второй жизни под другим именем, а если судьба решит, что он должен погибнуть – что ж, пусть горы заберут его – он останется здесь. И это была последняя шутка Макса Четверкова – его последний раунд с судьбой.

Пройдя в свое время «лавинный курс» у опытного инструктора, он знал о лавинах все, кроме одного – когда придет «его лавина». В тот день, оценивая склон, он пытался представить, как пойдет лавинный поток, мысленно очерчивал его, определяя для себя пути отхода, выбирая место укрытия. Он понимал, что может ошибиться (никто не сможет точно определить дистанцию выката лавины), но не боялся любого исхода. Он чувствовал, что находится сейчас в самом центре циклона.

…Это была мощная, красивая лавина, охватившая большой фронт. Увидев ее, он понял, что всю жизнь ждал этого момента. Его белая смерть стремительно набирала скорость. Она была живая – дышала, волновалась, разгонялась, она звала его. Он принял вызов.

Зная, что единственный способ выжить в лавине – «плыть» в ней, он отчаянно работал руками и ногами, стараясь забирать к ее ближнему краю. Это была настоящая схватка, честный поединок со стихией, и он его выиграл. Он смог выбраться – белая смерть коснулась его своим дыханием, взяла в руки и… отпустила. Он получил вторую жизнь.

А потом все пошло по плану. Свидетели и служащие отеля, видевшие, как он уходил в горы, тем же вечером сообщили в полицию, что постоялец не вернулся. В шале русского лыжника обнаружили лишь «забытый» им в тот день лавинный датчик и документы. В итоге полиция пришла к выводу, что цепь трагических случайностей и опасные погодные условия, привели к гибели сумасшедшего русского олигарха. В принципе, такая смерть не казалась странной – ежегодно в Альпах таким образом гибнет много людей.

Дальше все было просто – в то время как полиция зафиксировала смерть Максима Александровича Четверкова, он начал жизнь по новым документам, с новым именем, и в другой стране.

Глава 7

Данила бережно перелистывал пожелтевшие от времени страницы. Оказывается, Елена начала дневник, еще будучи подростком, и писала в него, с большими перерывами, на протяжении девяти лет. В сущности, это были обычные девические записи: романтические стихи, мечты, мысли о любви, но Данила читал эти страницы с нежностью, открывая для себя в образе матери что-то новое. К концу дневника Елена повзрослела и посерьезнела, в ее рассуждениях появилась некая зрелость, она рассуждала о медицине и своей профессии, строила планы на будущее, но ничего странного, ничего такого, что могло бы показаться необычным, загадочным, в ее дневнике Данила не находил. За исключением, пожалуй, одной записи…

Данила несколько раз перечел сбивчивые и эмоциональные строки матери: «Моя жизнь разделилась на ДО и ПОСЛЕ этой странной встречи. Я боюсь Его и в то же время чувствую, что меня к Нему тянет. Мне кажется, на меня надвигается что-то темное, стихийное, какая-то сила, которой я не могу противостоять…»

На этом дневник Елены обрывался. Данила обратил внимание на то, что несколько страниц, следующих за этим признанием, были вырваны. Посмотрев дату записи и сопоставив ее с годом рождения матери, Данила определил, что Елене тогда было двадцать четыре года, и примерно через год у нее родился он.

Перелистнув последнюю страницу дневника, Данила вдруг увидел выцветшую фотографию. На снимке была запечатлена его мать в белом платье, с букетом цветов в руках, в компании темноволосого мужчины средних лет. Незнакомец в щеголеватом светлом костюме уверенно обнимал Елену за плечи. Присмотревшись к мужчине, Данила охнул: тот был точной копией его самого; черты лица, и даже нечто в выражении лица незнакомца подтверждали их несомненное сходство. «Это мой отец», – понял Данила. Там же, в ящике стола, он нашел написанное от руки то ли письмо, то ли записку следующего содержания: «Елена, позволь мне позаботиться о Даниле. Если вам с ним понадобится помощь, ты всегда можешь обратиться ко мне». Далее шли цифры, очевидно телефонного номера, и стояла подпись: Макс.

«Кто такой Макс? Мужчина с фотографии, мой предполагаемый отец? Но по отчеству я – Владимирович, как и мать, – задумался Данила, – хотя, скорее всего, мать дала мне не только свою фамилию, но и свое отчество. Вероятно, она хотела, чтобы ничто не напоминало об отце ребенка. Но почему? Что же там случилось такого, что она постаралась стереть любые воспоминания о той истории? Что заставило ее сменить фамилию и переехать на Урал?» Данила вспомнил слова тети Ани: «Лена словно от кого-то скрывалась». Что же, следовало признать, что он запутался в загадках. Единственная зацепка, которая у него сейчас была – это телефон этого самого незнакомого Макса. Данила вложил найденную фотографию и записку в материнский дневник, и бережно убрал тетрадь в рюкзак, решив забрать ее потом с собой в Москву.

«Ночь, семейные тайны, полузаброшенная деревня, не хватает только призраков!» – с грустной иронией подумал Данила, и в ту же минуту услышал доносящиеся откуда-то сверху странные звуки. Шорох усилился. Данила взял фонарь, и по лестнице забрался на чердак. Посветив, он увидел метнувшуюся по полу тень. «Крысы, что ли?» – предположил Данила, но вдруг услышал мяуканье. Брошенное им в темноту «кыс-кыс» отозвалось доверчивым мяу, и тут же из темноты возникла худая, драная кошка невообразимого ржавого цвета.

– Ну, заходи на огонек, – пожал плечами Данила, оставляя дверь с чердака в дом приоткрытой, – гостьей будешь.

«Ржавая» кошка мгновенно шмыгнула в комнату и протяжно заорала, требуя еды и внимания. Данила порылся в шкафу, нашел там рыбные консервы и открыл банку для «ржавой»: угощайся. Кошка оказалась такой голодной, что едва не сожрала содержимое консервы вместе с банкой; наевшись, она свернулась клубком на стуле рядом с печкой и заснула.

Данила глянул в окно – снег все так же мел, засыпая домишко, деревню, лес. Вьюга завывала по-звериному зло. Данила подбросил еще дров в печь, лег на диван и укрылся одеялом. Спать, спать, как говорила мать: «утро вечера мудренее, утром со всем разберемся…»

Однако уснуть не удавалось, сон не шел. Вместо сна к Даниле пришла рыжая нахалка: раз – и прыгнула ему на грудь. «А я здесь буду спать, не возражаете?» Данила возражал, и попробовал спихнуть кошку, но та через минуту снова пристроилась ему на грудь и замурлыкала.

– Ладно, – смирился Данила, – вместе, так вместе.

Как ни странно, но именно кошачье мурлыканье его успокоило, и вскоре он задремал.

Четверг рассказывал так, что Ая сейчас словно бы видела снежные пики, уходящего в горы человека, его борьбу со стихией… Что-то в этом было завораживающее – в самом тембре голоса Макса, его умении подбирать образы и слова. Когда он замолчал, Ая очнулась от своего невольного гипноза.

Полумрак огромного зала, шахматная доска на столе, снег за окнами. В тишине слышно, как потрескивают в камине поленья.

– Что же было дальше? – не выдержала Ая.

Четверг пожал плечами:

– Новая жизнь, разумеется. Три года я колесил по миру, а когда странствия мне окончательно надоели, вернулся в Россию, и отгородился от мира за стенами этого дома. Пару лет я прожил отшельником, проводя время за книгами и изучая языки, а потом отчаянно заскучал. Меланхолия вновь напомнила о себе. Перепробовав множество способов борьбы с ней, приносивших лишь кратковременное облегчение, я решил придумать какое-то дело, которое бы увлекло меня, захватило, развеяло мою скуку. И вот тогда я вспомнил свое детское желание исправить, переписать программу версии этого мира. Правда, теперь, повзрослев, я уже не был идеалистом, считавшим, что мир можно изменить, но я знал, что могу переписать программу, или иначе говоря, судьбу отдельного человека. Вмешаться в его жизнь, переформатировать ее, убрать «вирусы» из его сознания, загрузить ему «новую программу». Так и родилась идея агентства «Четверг». Изначально я задумывал некий благотворительный проект в помощь отчаявшимся неудачникам, но поразмыслив, решил сделать его необычным. Мне захотелось устроить нечто оригинальное, непредсказуемое, создать этакий живой театр, в котором я смогу быть отчасти и режиссером, и зрителем, и автором пьесы. Может быть, это звучит цинично, но я замыслил побыть демиургом, поиграть в творца – сотворить свой мир. Я решил, что буду находить отчаявшихся неудачников в когда-то придуманной мной социальной сети. Технически это было совсем несложно – я по-прежнему был немного совладельцем сети, наряду с ее нынешним хозяином Н. Видите ли, Н. кое-чем мне обязан, когда-то я оказал ему одну услугу… И он с пониманием отнёсся к моей “кончине”. В общем, я сохранил за собой право подключаться к сети по нашему техническому интерфейсу, чтобы узнавать о своих будущих подопечных их небольшие секреты.