Алиса Лунина – В центре циклона (страница 15)
– Но такой образ жизни предполагает полное отсутствие привязанностей, – не выдержала Ая, – неужели вы совсем их лишены?
– Привязанности – петля на шее, – усмехнулся Макс. – Я отказался от родины и стал гражданином мира, у меня нет ни друзей, ни близких, и все мое окружение составляет лишь штат моих сотрудников. Видите ли, все, к кому я был привязан – покинули этот мир, а от любых новых привязанностей я постарался себя оградить.
– А любовь?
– В моей жизни нет места любви. Я согласен с философом, сказавшим, что влюбленные «утрачивают самих себя». Я не хочу терять себя, и предпочитаю зависеть только от своей воли. Как я уже говорил – моя свобода для меня священна.
– Говорят, что жизнь без любви есть ад, – тихо сказала Ая, – может, вы на самом деле мертвы и пребываете в ледяном, бескрайнем аду, похожем на ваш любимый крайний север?
– Может быть, – легко согласился Четверг, – но вы-то сами, дорогая Ая, разве не с того же севера? В вашей жизни тоже нет любви, не так ли? Мы похожи, правда? Хотя, справедливости ради стоит сказать, что между нами все же есть разница: вы мечтаете о любви, зовете ее, а я – нет, отсутствие привязанностей – мой сознательный выбор. Что вы нахмурились? Не гневайтесь, лучше пригубите еще вина. Итак, долгие годы я пытался развеять свою скуку. Я наблюдал жизнь туземцев племени папуа Новой Гвинеи, общался с белыми медведями на острове Врангеля, ужинал с особами королевских кровей, спал с моделями (хватило бы на годовую подписку журнала Вог), но вот мне все наскучило. Меня больше не интересовали ни деньги, ни слава, ни власть, ни женщины, ни путешествия. Я пресытился жизнью и удовольствиями. Видите ли, в какой-то миг я вдруг вспомнил того мальчика, мечтавшего о переустройстве мира, и понял, что в сравнении с той мечтой, все мои достижения – ничтожны. Да, у меня были деньги, но (тут я, пожалуй, соглашусь с нашим подопечным миллионером) деньги имеют свое значение лишь до известного предела, за определенной чертой они и впрямь становятся абстракцией; да и деньги как таковые никогда не являлись главным объектом моих желаний, я, скорее, мечтал о власти. Но что мне удалось осуществить в реальности? Я обладал лишь весьма условной властью над несколькими миллионами пользователей, я не мог управлять этими людьми, не мог вмешиваться в их судьбы. Одним словом, все, чего я достиг, казалось мне мелким, и я… заскучал. А потом скука сменилась тоской. Помните, письмо, что я вам послал?
Так вот, можно сказать, что в каком-то смысле я перешел во владенья скорби.
– Вы говорите о депрессии? – прямо спросила Ая.
– Вас интересует, подвержен ли я депрессии? – рассмеялся Макс. – А что это такое, расскажите мне, психолог Кайгородская? Проблема в том, что хотя депрессия была известна еще древним (она упоминается в Эберовском папирусе времен древнего Египта, а во времена античности Гиппократ описывал ее как «меланхолию»), природа ее загадочна. Признаться, я и сам, впервые погрузившись в меланхолию, изрядно растерялся. Это состояние засасывает, как трясина – попал – уже не выбраться. Думаю, вы поймете меня как никто другой, ибо сами больны тем же недугом. Меланхолия съедает и вашу душу. Недаром мы с вами любим «Меланхолию» Дюрера?! Признаюсь по секрету, бывали дни, когда я разглядывал эту гравюру часами.
– Но может быть, вашему состоянию предшествовали серьезные потери, какие-то драматические переживания? – спросила Ая.
Четверг хмыкнул: – Пытаетесь поставить мне диагноз, госпожа психолог? Хотите понять, является ли моя депрессия реактивной, то бишь обусловленной внешними факторами? Что ж, как я уже говорил, мне знакомы весьма «драматические» – Шекспир был бы доволен – страсти и переживания. Кстати, я на минуту отвлекусь от темы… Знаете, в свое время меня заинтересовали научные исследования, согласно которым, ступор, порожденный утратой, можно соотнести с моделью «выученной беспомощности у животных». Оказывается, животное может научиться избегать неприятного воздействия; однако в том случае, если его с самого начала невозможно избежать, у животного формируется беспомощность, и в итоге оно так и не сможет научиться избегать насилия, поскольку что-то в нем окажется уже сломанным. Интересные выводы, да? Согласитесь, сильно похоже на правду? Предположу, что вы-то должны знать это, как никто другой.
Ая пристально на него посмотрела – она поняла, о чем он сейчас говорит, но меньше всего она хотела бы касаться этой темы. Как и всегда, когда она вспоминала ту ужасную ночь из своего прошлого, она теперь почувствовала нестерпимую боль – будто бы ей в сердце воткнули нож и начали медленно вращать.
Четверг, однако, проявил снисходительность – не стал касаться ее болезненных воспоминаний, и вернулся к своему рассказу:
– Думаю, что в моем случае речь все-таки идет об эндогенной депрессии – «происходящей изнутри» моей природы. Да и депрессия ли это в известном понимании? На медицинском языке мое состояние можно назвать, скорее дистимией – хроническим нарушением настроения, однако сам я склонен называть его экзистенциальной тоской или ощущением «специфической недостаточности человеческой жизни». Как бы там ни было, моя любимая поговорка гласит, что жизнь переменчива – плохие дни чередуются с ужасными. Ничего не поделаешь – порой у меня случаются ужасные дни, когда я проваливаюсь в самую тяжелую, мрачную ипохондрию. Вам ведь это тоже знакомо, не так ли? Вас терзают те же демоны? Как вы печально вздохнули… Увы, меланхолию нельзя развеять принудительно, от нее нельзя излечиться. Во всяком случае, у меня не получилось. Да, долгие годы мне удавалось справляться со своей проблемой, отвлекаясь на путешествия, запуская новые бизнес-проекты, придумывая себе все новые смыслы, но в какой-то миг я не справился и погрузился в густую, абсолютную меланхолию. Моя публичность, мой бизнес – все вдруг стало вызывать у меня сильнейшее раздражение. Я не хотел никого видеть и желал лишь, чтобы обо мне забыли и навсегда оставили меня в покое. Я больше не хотел быть Максимом Четверковым. Но поскольку я никогда не проявлял суицидальной активности (видите ли, я считаю самоубийство уделом глупцов и слабаков – специально повторю это сейчас для вас, девушка с интересным шрамом на запястье), мне, для того чтобы уйти из мира живых», нужно было придумать что-то особенное. И тогда я решил, что Максим Четверков умрет для всех. Останется мистер Икс – человек без имени и судьбы – Макс Четверг. Я придумал свою смерть.
Зимняя снежная ночь не кончалась. Ая чувствовала себя героиней сказки: заколдованный замок, странный хозяин, его фантастическая история, и – полное ощущение нереальности.
– Итак, я решил умереть, и придумал сценарий своей смерти, – спокойно, как о чем-то обыденном, сказал Четверг. – Для начала я продал принадлежащие мне бизнес-проекты, в том числе, известную вам сеть, а деньги перевел на счета в надежном банке. Я подготовился к «загробной жизни» – хотел, чтобы она была комфортной. Затем я приступил к осуществлению своего плана. Раз уж вы собирали досье на меня, то вероятно, вам известно, что я страстный горнолыжник?! В горнолыжном спорте прекрасным образом соединилось все, что я люблю: горы, снег, скорость, риск, одиночество. Так вот выбирая для себя «смерть», я решил выбрать смерть в горах – смерть от лавины. В этом было что-то эстетское, а я всегда был эстетом… Кроме того, огромное количество людей знало о том, что я сумасшедший фрирайдер – люблю риск и предпочитаю кататься за пределами трассы, а стало быть, моя смерть в результате несчастного случая ни у кого не вызвала бы подозрений. Да и технически обставить смерть в горах, казалось несложным.
И вот однажды – пять лет тому назад, я приехал на один из горнолыжных курортов в Альпах и снял шале на горном склоне.
Его единственной любовью были горы. Много лет назад он – добившийся в этой жизни всего, о чем только можно мечтать: славы, успеха, больших денег, любви женщин, впервые оказался в Альпах и пленился их ледяным великолепием. Он понял, что кроме этой абсолютной чистоты и белого безмолвия, ему ничего не нужно. Здешние пейзажи – ослепительные, безжалостные, совершенные – поражали; и отныне север стал для него пятой природной стихией. Затерявшись среди льдистых гор, взглянув в грозное, немое небо, увидев горние звезды так близко – дотянуться рукой, он, впервые за долгое время, ощутил покой.
Глыбы льда, пронзительный ветер, твердый снег – ничего лишнего, а, пожалуй, что и ничего человеческого, принципы этой стихии – твердость и жесткость. Здесь не было места мягкости, сентиментальности, сантиментам и эмоциям и, глядя на исполинские горы – он со всеми своими успехами и неудачами, обидами, разочарованиями, надеждами, самому себе казался лишь жалкой песчинкой. В первый свой вечер в Альпах, забравшись так высоко наверх, как только было возможно, он подумал, что стоит сейчас на самой крыше мира. На этой высоте все земное и человеческое уже теряло значение. И здесь естественным образом забывалось все, что он так хотел забыть: потери, боль, горечь предательства, муки совести, страшные воспоминания. У здешней белой вечности был другой счет времени; тысячелетия покрывали эти каменные хребты, как легкий снег – тихо, незаметно. И эта горняя точка обзора – «трон, достойный Бога», казалась ему теперь единственно верной. Он возвращался сюда каждый год, и именно сюда он приехал «умирать».