Алиса Ковалевская – Заставлю тебя полюбить (страница 54)
Губами я припал к её соску, всасывая его жадно, кружа языком, покусывая зубами — не нежно, а с голодом, который копился месяцами. Лиля выгнулась дугой, подалась мне навстречу, её тихий протяжный стон перерос в хриплый вскрик, эхом отозвавшийся в моей груди. Кожа её мерцала в полумраке, словно покрытая жемчужной пылью, горячая и шелковистая под моими ладонями. Я перешёл к другому соску, терзая его, пока мои пальцы скользнули ниже, между бедер, где она была влажной, готовой, пульсирующей от желания. Я ввёл палец внутрь, и почувствовал, как она сжимается вокруг меня. Добавил второй, двигая ими ритмично, вырывая из неё новые стоны — громче, отчаяннее.
— Ты пришла, — прошептал я, поднимаясь поцелуями к её губам, оставляя следы на шее, ключицах, груди.
— Да… — Она коснулась моих волос, запустила пальцы в них, потянула, заставляя меня смотреть в глаза.
Вторую руку опустила на плечо и погладила до локтя, но в её прикосновении была не нежность, а огонь — ногти впились в кожу, оставляя следы.
Я вгляделся в неё. Кого она видит во мне? Меня или моего брата? К желанию примешался гнев, но он только разжёг пламя.
— Я пришла, Мирон, — она погладила меня по бровям, её голос дрожал от страсти.
— Больше не считаешь меня монстром?
— Не считаю. — Лиля сама подалась ко мне и поцеловала, впиваясь в губы, кусая нижнюю, вырывая стон из моей груди.
Гнев разлетелся прахом, оставив только чистое, яростное желание. Я с жадностью завладел губами своей жены, углубил поцелуй, наши языки сплелись в танце, полном голода. Её бёдра были нежными и горячими, как раскалённый шелк. Я толкнулся в неё резко, входя одним мощным движением, и она вскрикнула, сжала мои плечи, ногти вонзились в мышцы.
— Как же я давно этого хотел…
— М-м… Мирон… — выдох был влажным, прерывистым, полным муки и блаженства.
Она прикрыла глаза и впустила меня глубже, обхватив ногами мою талию, прижимаясь всем телом. А потом веки её приподнялись, и я утонул в синеве — омут её глаз затягивал, в нём таились обещания, полные огня и сдачи.
— Прости, — прошептал я, поцеловал её и стал двигаться.
Брал её быстро, несдержанно, с рыком, вбиваясь в неё снова и снова, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как её тело дрожит от каждого толчка. Я и так ждал слишком долго, и теперь это было взрывом — наши тела сливались в ритме, полном ярости и нежности. Она сжимала меня собой, её ноготки оставляли на спине царапины, красные следы страсти, а запах её кожи — мускусный, сладкий — дурманил, как наркотик. Как слепой, я тыкался в её шею, вдыхая его, но надышаться не мог. Бархатная влага её кожи была совершенной, её тело — словно созданным для меня, идеально податливым и требовательным одновременно.
Подхватив её под коленкой, я вошёл ещё глубже, меняя угол, ударяя в самую чувствительную точку, и она изогнулась, как струна, вскрикнула хрипло, забилась подо мной в конвульсиях оргазма. Её тело содрогнулось, сжимаясь вокруг меня волнами, и чтобы догнать её, многого мне не потребовалось — несколько мощных толчков, и я излился в неё, рыча от удовольствия, которое разрывало на части. Удовольствие сделало её ещё красивее — щёки пылали, губы распухли от поцелуев, глаза сияли. Она дрожала, а я гладил её бедро, задевая ягодицу, чувствуя, как наши тела всё ещё соединены, пульсируя в унисон. Поймал губами капельку пота на шее, солёную и сладкую.
— Я люблю тебя, — сказал и потёрся щекой о её плечо.
— М-м, — она шумно выдохнула. — Колючий…
Я поцеловал её в то же местечко, а её пальцы пробежали вдоль моего позвоночника. Губами я опустился к ложбинке меж её грудей и тронул кожу языком. Её сердце громко стучало, а грудь тяжело вздымалась.
— Ну так что, пустишь меня к себе? — спросила она глухим шёпотом. — Знаешь, Мирон… — она выдохнула снова.
Я приподнялся на руках. Её щёки пылали, а волосы прилипли к вискам и лбу. Губы были алыми, а глаза всё так же обещали. Продолжение? Будущее? Что бы это ни было, я хотел узнать.
— Пущу. В сердце уже пустил, справедливо будет поделиться и остальным, — сказал и поцеловал. Нежно, не углубляя поцелуй.
— Какой же ты всё-таки болван, — шепнула она и, толкнув, заставила меня перекатиться на бок. Подобрала ноги и села рядом. Погладила по лицу. Волосы укрывали её невесомым палантином, пальцы были нежные. Может, это опять сон?
— Ты — мой муж, — сказала она и убрала руку. — Так что, знаешь, что, Мирон?
— Что?
Она отдёрнула руку.
— Да так… Ничего. Просто… Мне с тобой хорошо.
— Не признание, но уже кое-что, — ответил с долей досады.
Она не ответила. Легла рядом со мной и положила ладонь на грудь. Я накрыл её ладонь и погладил кольцо на пальце. Обещание было не только в её глазах — в её молчании, в её прикосновении, в мерцании луны за окном. В самой тишине. Я повернулся и вдохнул запах её волос. Сердце отозвалось нежностью.
— Может, и не надо ждать, — вдруг сказала Лиля, приподняв голову. — Если рядом с тобой мне вот тут, — она приложила ладонь к своей груди, — тепло, то… То это становится любовью.
Глава 51
В доме родителей Мирона я не была ни разу. Признаться, ожидала, что семейное гнездо Добронравовых окажется кричащим о деньгах замком, но это был хороший добротный дом за высоким забором.
Я держала Сашу на руках, когда мы шли по припорошенной дорожке от машины к дверям.
— Расслабься, — шепнул Мирон и, словно невзначай, провёл по моим плечам ладонью.
Его прикосновение было самым обычным, и всё же поддержка успокаивала.
— Если твоя мать набросится на меня, я уйду, — повторила я, должно быть, в десятый раз.
Сама не знаю, как поддалась на уговоры Мирона поужинать с его родителями. Глупо это было или нет, но до конца жизни прятаться от них я не могла. И если уж я решила остаться, прятать голову в песок бессмысленно. Мать Мирона может винить меня в чём угодно — право её, но я не из тех, кто подставляет для удара вторую щёку.
Мы вошли, и Мирон помог мне раздеться.
— Добрый вечер, сын, — сказал Фёдор, спустившись к нам.
Кивнул мне. Его взгляд задержался на Саше. Всего на момент строгий и властный глава семейства переменился. Я замечала эти перемены и прежде, когда Фёдор Добронравов приезжал к нам.
Я ни разу не оставляла его наедине с Сашей, он не настаивал. Но сердцем я чувствовала, что он тянется к моей малышке.
— Рад, что вы приехали, — сказал Фёдор, и слова эти будто предназначались мне, а не моему мужу.
Но Мирон кивнул.
— Где мама?
— В гостиной. Она… Она ждала вас. Тебя и… — снова его взгляд задержался на мне, — вас с Сашей, Лилия.
— Не знаю, что на это ответить. То ли, что я польщена, то ли, что я здесь исключительно потому, что это важно для Мирона.
Мирон напрягся, а его отец, напротив, хмыкнул. Помешкав, подошёл к нам и заглянул в одеяльце.
— Можно? — спросил он.
Теперь замешкалась я. Ладонь Мирона опустилась на мою спину, и я со вздохом передала Сашу её деду. И в этот момент из гостиной показалась Зоя. Лицо её было надменным, в каждом шаге — высокомерие. Но, увидев мужа с Сашей на руках, она остановилась.
— Добрый вечер, — поздоровалась я первая и ответила на её взгляд. Пока отец Мирона покачивал Сашу, мы с Зоей играли в гляделки. Её тонкие губы поджались, пальцы нервно сжались.
— Пройдёмте в гостиную, — сказала она натянуто. — Холодно на улице. Фёдор развёл камин, я сделала глинтвейн. Вы пьёте глинтвейн, Лилия?
Её взгляд был всё тем же: прямым, надменным и холодным. Но внезапно за этой маской я разглядела непонятный страх. Она не могла отступить от своего. Как говорил Мирон? Она хотела идеальную семью, а получила то, что получила. Только других карт у неё не было, они легли так, как легли.
— Да, — сказала я просто. — В такую погоду глинтвейн — лучшее, что может быть.
Мирона я не видела, но Фёдор поднял голову. Недовольная этим Саша вскрикнула и махнула рукой.
— Она требовательная, — улыбнулся Мирон. — Вся в тебя, отец. Чуть что не по её, строит на раз-два.
Фёдор хмыкнул, я улыбнулась. Мирон приобнял меня и повёл в гостиную. Только Зоя осталась натянуто-отстранённой, и на миг в ней я увидела Марка. В моменты, когда его что-то раздражало, когда он думал, что рядом нет никого. В моменты, когда пытался не показать мне своей слабости.
Усевшись за стол, я осторожно посмотрела на Зою снова. Она отвернулась, и я могла видеть её строгий профиль. Должно быть, это тяжело — держать себя даже среди родных. Она не давала мне повода наладить мосты, а душу по-прежнему жгли обидные слова. Но я сидела за столом в её доме.
— Ты как? — в полголоса спросил Мирон, дотронувшись до моей руки под столом.
— Хорошо. — Я улыбнулась. — Правда.
Он кивнул.
Стол не был богатым, как на большие праздники. Мирон сказал, что это будет семейный ужин — так оно и было.
— Если ты ждёшь извинений, их не будет, — вдруг сказала Зоя.
— Зачем мне ваши извинения? Поверьте, у меня есть другие дела, помимо того, чтобы таить на кого-то обиду. Да и… Обиды разрушают.
Она хмыкнула и пригубила глинтвейн.
Я тоже отпила из большого стакана с изогнутыми стенками.