Алиса Ковалевская – Заставлю тебя полюбить (страница 14)
Он говорил и смотрел на меня. Сукин сын! Сволочь! Может… Может Марку так плохо, что он не смог написать сообщение?
— И мне плевать на фамилию, понял? Добронравовы вы или кто ещё! У моего сына будет моя фамилия! Я назову его Александр Суворов! И ты ничего не сделаешь!
Она рванула прочь. Сам не понял, как дёрнулся за ней и нагнал посреди холла. Схватил и развернул к себе. Глаза её горели, губы были алыми.
Чёрт… Прижался ртом к её рту, а дальше, как в тумане. Она пахла яблоками и цветами, дождём и солнцем… Её ладони упёрлись в мою грудь, она замычала.
Оттолкнул её.
— Ты охренел?!
Я замахнулась, но Мирон перехватил мою руку. Сжал до боли и отпустил. Смерил меня взглядом, презрения в котором было больше обычного.
Я выдержала и ответила ему тем же.
— Никогда больше, — прошипела я. — Иначе…
— Согласен. Овчинка выделки не стоит. А Марк — болван, раз на тебя повёлся.
Он скрылся в своей спальне. Мерзавец!
На глаза навернулись слёзы. Я сжала в руке подвеску, подаренную Марком. Это его семейка ничего не стоит! Не удивительно, почему он с ними не общался! Только вот… Вкус поцелуя на губах был словно выдержанное вино. Облизнула губы и выдохнула, представив родное лицо. Только… Вместо Марка перед глазами появился Мирон.
Глава 14
— Спасибо, — бросила я сквозь зубы и пошла к дому.
Учтивость водителя вымораживала. «Доброе утро, Лилия Александровна», «Вам комфортно, Лилия Александровна?», «Пристегнитесь, пожалуйста, Лилия Александровна». Плеваться хотелось! Как будто он не знает, что я — пленница его хозяина, и комфортно мне быть не может в принципе. Дойдя до двери, оглянулась, ожидая наткнуться на устремлённый вслед взгляд. Но водитель натирал лобовое стекло, и дела ему до меня не было.
— Подхалим, — прошипела и зашла в дом.
Грымза ЮЮ до меня не докапывалась — ни единого замечания за всю неделю. Зато лыбилась, обращаясь ко мне, а в глазах так и читалась злость. Лучше бы Добронравов не лез!
Дом встретил меня тишиной. В склепе, наверное, и то жизни больше.
— Привет, мам, — сказала, только мама сняла трубку. — Как вы?
— Да хорошо. Лето ждём вот. Льёт постоянно, как бы картошка не погнила вся. Да и свёкла с морковью. А ты как?
— Я в порядке, — ответила, стягивая шарф.
Холодина стояла жуткая, в последние дни шли дожди, и я поглядывала на камин. Но развести его не решалась, хотя спросила у колонки, как это делается.
— Ты когда приедешь, Лиль? Твой Марк как?
— Да хорошо всё, — соврала я. — Вот… работаем. Пока вырваться не получается.
— Молодец ты, доченька. С детства у нас с отцом одарённая была. Я ему всегда говорила, что ты много в жизни добьёшься.
— Да ладно тебе, мам. Если бы не вы с папой, я бы ничего не добилась. Кстати, как ваш кредит?
— Выплачиваем потихонечку. Ты не думай об этом. Главное сейчас, чтобы погода стала нормальная, а с остальным справимся.
Мне стало невозможно грустно. Сжала шарф в пальцах — дорогой, красивый. У мамы такого никогда не было, а мне… мне Марк подарил.
— Я люблю вас, — сказала, едва борясь со слезами. — Папу за меня поцелуй.
Закончив разговор, я сняла пальто. Пообещала, что обязательно съезжу к родителям. Только что про Марка скажу? Они знали, что мы живем вместе, но что он пропал, родители, не знали. И что я беременна — тоже. Врать я не любила и не умела, а тут… Каждый наш разговор утягивал меня в трясину вранья глубже, и от этого я чувствовала себя виноватой. Родители мне верят, а я…
Из глубины дома вдруг раздался непонятный звук.
— Любовь Матвеевна, — позвала я громко. — Это вы, Любовь Матвеевна?
Друг показал на коньяк. В бутылке осталось меньше половины, а ощущение было, что мы пьём чай. Чертовски хороший чай тридцатилетней выдержки.
— Она тебе нравится, признайся.
— Иди к дьяволу.
Сказал и мрачно хмыкнул. Глядя на Германа, можно было подумать, что я и так у него в гостях. Дизайнерский ремонт его квартиры наводил на мысли, что у этого сукина сына нет бабла, чтобы довести дело до ума. Торчащие из стен кирпичи и мебель под стать. Другое дело, что за услуги своего дизайнера он отдал больше, чем я платил в год своему лучшему менеджеру.
— Она забавная.
— Тебе, друган, жить походу грустно. Давно тебе говорил — заведи себе мартышку.
— У меня полный офис мартышек. На хрена мне эта живность ещё и дома.
Герман хмыкнул и разлил остатки коньяка по бокалам. Я посмотрел на часы. Половина седьмого. Водитель как раз должен везти девчонку домой. Берлинская фрейлин оказалась выше всяких похвал. Проблема в том, что не прошло и десяти минут после того, как за ней закрылась дверь номера, в голову полезли мысли о Лили. Лили… Что-то в этом было.
— Лили…
Поймал на себе взгляд друга и мотнул головой. Герман криво хмыкнул.
— Покажи хоть.
Я открыл фотографию на телефоне и толкнул его по барной стойке к другу.
— Неплохо.
— Он отправил телефон обратно.
— Она тебе реально нравится, — сказал он снова. — Так баб попросту не щёлкают.
— Как «так»?
— Так, — кивнул на смартфон. — Сам знаешь. — Приподнял бокал и отсалютовал мне. — За тебя, Мир. Чёрт… Пора бы тебе обзавестись своей мартышкой.
— Что-то ты не спешишь ею обзаводиться.
— Я — другое дело. Я — вольный художник. А ты, — посмотрел многозначительно. — Я тебя со школы знаю, Мир. Тебе пора — отвечаю.
Едва я поднялась на второй этаж, навстречу мне вышла женщина, раньше которую я никогда не видела. Стрижка каре, тёмные волосы и тёмные глаза. Одета она была в костюм чёрного цвета — неприлично дорогой, это стало понятно с первого взгляда.
— Вы кто?
Не ответив, она осмотрела меня с головы до ног неприятным взглядом. Даже когда Мирон оценивал меня, было лучше.
— Кто вы?! — спросила настойчивее.
— А ты не знаешь?
— Понятия не имею! Кто вы и что тут делаете?! Отвечайте! Или я полицию вы…
— Я мать Мирона, — жёстко сказала она. — И Марка, — добавила, понизив голос до свистящего сипа.
— Мирона нет.
— Я в курсе.