Алиса Ковалевская – Моя (не) родная (страница 32)

Подойдя, он подал мне руку. Я немного поколебалась, но всё же вложила в неё свою, и он помог мне встать.

– До тебя я никому не показывал это место.

Молча, я встала там, где до этого стоял он. Сердце замирало от осознания собственной невесомости перед жизнью, перед её течением, перехватывало дыхание. Данил встал у меня за спиной.

– Почему между нами всё так? – спросила я тихо. – Мы могли бы быть просто братом и сестрой…

– Не могли бы, – его ладони легли на мою талию.

– Не могли бы, – согласилась я.

Он потянул меня назад, и я, сделав крохотный шаг, прижалась к нему спиной.

– Тогда почему у нас всё так сложно, Дань? Почему ты не прилетел за мной? Почему не остановил, когда я садилась в самолёт? Я ведь ждала. Знаешь, как в какой-нибудь красивой мелодраме, ждала, что ты успеешь в последнюю минуту.

Я не видела его лица, но почувствовала, как он усмехнулся. Руки его оказались у меня на животе.

– Семь лет я ненавидел тебя, Рысь. И семь лет думал о тебе. Это раздражало, но не думать я не мог.

– Тогда почему не попытался поговорить? – я повернулась к нему лицом. – Почему не нашёл меня? Почему, Данил? Думал обо мне, а жениться решил на Наташе… – я тяжело вздохнула, хотела отойти, но не сделала и шага. Посмотрела в его лицо, поймала тяжёлый, наполненный решимостью взгляд.

– Я хотел.

– Приехать?

– Нет. Остановить. Но не успел. А потом решил, что так правильно.

Я подумала, что он это специально. Лжёт, чтобы потешить моё женское самолюбие. Но ложью это не было. В горле встал горький ком.

– Я ждала, – повторила я шёпотом. – Представляла себе, как ты приедешь на своём внедорожнике. И… – его взгляд стал ещё более суровым, и я замолкла. Шумно втянула носом прохладный воздух. – Почему она, Дань? Почему Наташа?

Он посмотрел на солнце. Я сделала то же самое.

– Так вышло. Она оказалась рядом. А потом это вошло в привычку. У меня не было стимула что-то менять.

– А сейчас?

– А сейчас он есть. – Он провёл ладонью по моей спине. Взгляды наши снова встретились. – Ты мой стимул, Агния. Я слишком увяз в правильных поступках. Надел шкуру хорошего парня и долго не хотел признавать, что она на мне трещит по швам. Помнишь, как мы с тобой ездили на объект?

– Конечно, – ответила я негромко, не улавливая, куда он клонит.

Уголок его губ дрогнул.

– Вот тогда-то шкура и лопнула. Ты смотрела на чёртов седан, а я думал: какого хрена?! Какого хрена ты за минуту вытащила наружу то, что я пытался затолкать поглубже месяцами?!

– Что? – спросила я почти беззвучно, глядя ему в глаза.

– Да всё. – Он мягко коснулся моих волос и, улыбнувшись уголками губ, вытащил застрявшую в них веточку. Швырнул под ноги. – Ты дала дёру в Америку, я вернулся в семью. Занял место в компании… Всё вроде бы шло, как надо. Правильно, провались оно пропадом. Наверное, мне всегда подсознательно хотелось, чтобы отец мной гордился. И тут у меня появилась возможность этого добиться. Знакомо?

– Знакомо, – вздохнула я. – Я улетела искать себя, ты занял моё место. Я получила свободу, ты – семью.

– Да, Рысь, – он взял меня за руку. – Только это так не работает.

Я снова повернулась к нему спиной, встав у самого края обрыва, и Данил обнял меня. Так мы и стояли, молча, пока солнце не скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь красную полосу, отделяющую землю и небо. Сгущались сумерки, воздух стал влажным и по-настоящему холодным. Но в объятиях Данила мне было тепло.

– Отец всегда гордился тобой, – я первая нарушила молчание. – Просто ему было трудно это признать. У него сложный характер.

– Он властный сукин сын, – просто сказал Данил то, что я пыталась облечь в красивую форму.

– Ты тоже. Вы совершенно одинаковые.

Он шумно вздохнул. Я продолжала смотреть на красную полосу света на горизонте. Если бы меня спросили, видела ли я когда-нибудь что-то прекраснее этого, я бы ответила, что видела. Но если бы мне сказали, что через минуту я навсегда потеряю способность видеть, я бы провела эту минуту, стоя на обрыве и глядя на подсвеченное пурпуром небо.

– Прости, Агния.

Я резко повернулась к нему. В полутьме я всё еще могла различить черты его лица, чуть зловещее от падающей на него тени, видела блеск его глаз.

– И за прошлое, и за настоящее прости. Я вёл себя по-скотски.

– Хорошо, что ты это понимаешь.

Его губы скривились. Взяв меня за руку, он отвёл меня к байку.

– Ты же понимаешь, что не должен бросать ребёнка? – Вместо того, чтобы ответить, Данил попытался поцеловать меня. Я отстранилась. – Дань. – Я знаю, что это такое – отвечать на вопрос, почему у других детей есть папа, а у нас нет. И знаю, как это больно. Ребёнок не виноват в том, что происходит в отношениях родителей. Даже если ты не женишься на Наташе, ты не перестанешь быть ему отцом.

– Не перестану, – согласился он. – Я и не открещиваюсь.

Отвечать я не стала. Слишком противоречивыми были чувства. Как бы там ни было, меня пожирало эгоистичное желание, чтобы Данил был только моим. Чтобы отцом он был только Мирону и, если сложится, нашим будущим детям. Но я напомнила себе, что он не вещь, чтобы кому-то принадлежать. Главное, чтобы любил он только нас и так, как смотрит на меня сейчас, не смотрел ни на кого больше.

– Я дам этому ребёнку, что смогу. Но жениться на женщине, которую не люблю… – он обхватил ладонями моё лицо. – Нет, Агния.

– А есть женщина, которую ты любишь?

– Есть, – сказал он уверенно.

– И кто она? – я и так это знала, но хотела, чтобы он сказал это вслух.

– Ты, – ответил он и, прижав меня к мотоциклу, повторил: – Ты, Рысь.

Не успели его слова раствориться в воздухе, его губы оказались на моих. И я, больше не думая ни о чём, обняла его за шею. Ответила на поцелуй, пальцами перебирая завитки на затылке. Прильнула к нему всем телом. Влажная трава щекотала ноги, прохладный металл касался меня сквозь невесомое платье, и мне казалось, что всё это почти безумие. Но жизнь сама по себе безумие. И это безумие я хотела разделить только с одним мужчиной – с Ягуаром, с отцом своего сына, с тем, кому принадлежало моё сердце.

Когда мы вернулись, дом был погружен в умиротворённую тишину. О том, что несколько часов назад отец принимал гостей, напоминала только праздничная лента, оставленная кем-то около гаража.

Данил помог мне слезть с байка и, как только ноги коснулись пола, прижал к себе.

– Тихо, – я остановила его, зная, что, если не сделаю этого, будет поздно.

Разговор на обрыве стал для нас точкой невозврата. Точкой кипения. Мы наконец дали волю своим чувствам.

Перед тем, как вернуться, мы заехали в бистро. Наши роскошные вечерние наряды, пусть и помятые после поездки в лес, смотрелись нелепо на фоне расшатанных столиков, но сонной официантке, кажется, не было дела до того, перед кем ставить поднос. Я прижималась к Дане и в полутьме пропахшего маслом и дешёвым кофе зала чувствовала себя свободной в желаниях, в праве любить.

– Пойдём, – выскользнув и его объятий, я подняла с земли туфлю. Осмотрелась, ища вторую, но не смогла найти.

Данил отошёл к дальнему углу дома. Нагнулся, а когда выпрямился, туфля висела на его пальце. Стало ясно, что сам он не подойдёт. Но как только это сделала я и попробовала забрать своё, Данил убрал руку. Обхватил меня за талию.

– Отдай, – я потянулась за туфлей. – Дань.

– А что мне за это будет?

Я быстро поцеловала его и, изловчившись, выхватила-таки туфлю. Он хмыкнул. Отпустил меня, и мы прошли в дом. В кухне беспорядка было больше. Не задерживаясь, мы прошли в зал и остановились возле камина. Я хотела обуться, но подумала, что в спящем доме стук каблуков выдаст нас, и просто поставила туфли на пол.

– Хочешь шампанского? – спросил меня Данил.

– Хочу, – отозвалась я.

Через несколько мгновений Данил вернулся с бутылкой. Снял с горлышка фольгу и размотал проволоку. Вылетевшая с хлопком пробка ударилась о раму отцовской картины, и та покачнулась. Данил озорно усмехнулся, а я покачала головой.

– Можешь сходить за бокалами, если хочешь, – он подал мне открытую бутылку.

Я качнула головой и сделала глоток прямо из горлышка. Сладость шампанского моментально растворилась в терпком, с привкусом дыма поцелуе.

– М-м-м, – я прикрыла глаза, потёрлась о Данину щетину и легонько укусила его за подбородок.

Пиджак соскользнул с плеч и упал поверх туфель. Секунда – и я оказалась вплотную прижата к Дане. С губ слетел новый стон.

– Ты опять меня хочешь, – заключила я с тихим смешком.

Пах его был таким твёрдым, что тут же меня и саму охватило желание.