Алиса Князева – Развод с драконом. Ты же стареешь (страница 2)

Земля уходит из-под ног.

Вокруг тишина. Я не сразу осознаю её, а потом понимаю и узнаю. Густая, неестественная, как смола, пустота.

Отец. Это его сила. Подавление эмоций. Он всё же пришёл, чтобы мне помочь. Может… даже защитить?

Он идёт к нам медленно, словно крадущийся хищник его серые глаза пусты, как у мертвеца. Его атрибут расползается по залу, душит каждую эмоцию, каждую мысль.

Гости замирают. Их лица пустеют. Но Вейрон… улыбается.

— Орлан, — он произносит имя отца так, будто это шутка. — Как раз вовремя.

Я чувствую, как что-то идёт не так. Дар отца будто не работает на него. Неужели мой муж и правда ничего не чувствует сейчас?

— Я развожусь с вашей дочерью, — говорит Вейрон громко, отчётливо, чтобы слышали все.

Никогда раньше тишина не была такой страшной.

Отец не меняется в лице, но я замечаю, как вздрогнули его чувства.

— Здесь не место для этого, — он говорит мягко, но в голосе сталь.

— Напротив, — Вейрон поворачивается к толпе, — здесь самое место. Пусть все знают.

Его взгляд скользит по мне — без жалости, без сожалений.

— Я устал от этой жалкой пародии на брак. От женщины, которая не может дать мне наследника. Которая ноет над каждым нищим, но не способна заинтересовать и удержать мужа.

Я не дышу.

Мир сужается до точки.

Это неправда. Он не может всерьёз такое говорить. Я же… Мы ведь… Нет, это не правда!

— Тебе напомнить, что она — твоя истинная пара? — спокойно возражает отец. — Если бы не Элисия, ты не смог бы стать драконом и обрести своё положение.

— Допустим, — Вейрон разводит руками и едко усмехается. — Но это было много лет назад, и больше ей нечего мне дать.

Отец пытается что-то сказать, но...

— Завтра я подаю на развод, — мой муж бросает последнюю фразу, как нож в спину, — и ничто меня не остановит.

Он уходит.

Его шаги гулко стучат по мрамору.

Я не двигаюсь. Слова Вейрона впитались в воздух тихим эхом.

«...не может дать мне наследника...»

Где-то вдали звенят бокалы, смех гостей, шёпот сплетен — но всё это меркнет перед гулом в висках. Зимний сад, моё любимое место с детства, теперь кажется холодным, будто мы стоим не среди зелени, а оказались на кладбище. Впрочем, сегодня и правда можно облачаться в траур по своей рухнувшей жизни.

«...ноет над каждым нищим...»

Мои пальцы сжимают складки платья. Шёлк мнётся с тихим хрустом, который я не слышу. Я понимаю, что для меня это конец, но еще не осознаю масштабов своих проблем.

«...жалкая пародия на брак...»

Атрибут отца давит на всех... но мои слёзы всё равно текут.

Потому что внутри… Что-то умерло. 

Глава 3

Я стою посреди праздничного зала, оглушённая собственной болью.

Вокруг меня — размытые лица гостей, а в ушах звенят слова Вейрона: «Завтра я подаю на развод». Как такое вообще возможно?

Ещё вчера мы жили вместе, делили постель, говорили о будущем. Или это я придумала?

Отец давит атрибутом сильнее, чем следует. В такие моменты легко понять, насколько он на самом деле силён. Лицо каменное, не выражает ни одной эмоции, только желваки ходят под кожей. Я начинаю опасаться, не обернётся ли его злость сейчас чем-то действительно опасным для нас и двора. Невольно оглядываюсь, ища глазами кого-нибудь из военных или драконов. А ещё лучше военных драконов.

Отец замечает это и сухо бросает.

— Иди в свою комнату, — говорит он тихо, но в его голосе столько ледяной власти, что я не могу даже подумать о возражениях. — Немедленно. Ты опозорила нас достаточно.

— Я не... — начинаю я, но он перебивает меня резким движением руки.

— Твоя комната. Сейчас же.

И пусть я уже давно не живу здесь, хотя мой дом теперь — в императорском дворце, я подчиняюсь.

Что мне ещё делать? Вернуться домой, где Вейрон только что публично отрёкся от меня? Ноги сами несут меня по знакомым коридорам, пока отец быстрым шагом идёт в противоположном направлении — туда, куда ушёл Вейрон.

Моя старая комната почти не изменилась. Те же тяжёлые бархатные шторы, тот же комод с зеркалом, та же кровать с балдахином. Только теперь это гостевая комната, и на туалетном столике, в шкафах и комодах нет моих вещей. Я сажусь на край кровати и смотрю на свои руки — они дрожат так сильно, что я вынуждена сцепить их в замок.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

— Леди Элисия, я принесла чай, — голос Глорис, одной из старых служанок, звучит слишком громко в тишине комнаты.

— Входи, — отзываюсь я.

Глорис всегда была язвительной. Я помню, как в детстве ловила её завистливые взгляды, когда мать дарила мне новые платья или украшения. Она не упускала возможности рассказать о моих проступках и ошибках отцу, чтобы я точно не избежала наказания.

Вот и сейчас на её лице написано плохо скрываемое любопытство, смешанное с удовлетворением.

— Ваш чай, миледи, — она ставит поднос на столик у окна. — Ромашковый, как вы любите. Успокаивает нервы.

— Спасибо, Глорис.

Я надеюсь, что она просто уйдёт, но служанка начинает суетиться вокруг, расправляя несуществующие складки на покрывале, поправляя шторы.

— Ужасная ситуация, миледи, просто ужасная, — наконец выпаливает она, не выдержав. — Лорд Вейрон всегда казался таким благородным человеком. Кто бы мог подумать!

Я молчу, глотая горький ком в горле.

— И объявить о разводе вот так, на людях! — продолжает Глория, все больше распаляясь. — Что теперь будет с вами, бедняжка? В вашем-то возрасте, да ещё и... — она запинается, но я прекрасно знаю, что она хотела сказать.

— Бездетная, — заканчиваю я за неё.

— Ох, миледи, я не хотела... — лицемерно начинает она, но я поднимаю руку.

— Оставь меня, пожалуйста.

Что-то в моём голосе заставляет её замолчать. Она делает неуклюжий реверанс и выходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Я беру чашку чая, но руки так дрожат, что горячая жидкость выплёскивается на пальцы. Боль отрезвляет. Я ставлю чашку обратно и подхожу к окну.

В саду зажигают фонари. Гости расходятся по группам, и я вижу, как они шепчутся, бросая взгляды на дом. Обсуждают меня, конечно же.

«Бедную, брошенную Элисию. Старую, никому не нужную, бездетную».

Горло сжимается. Я опускаюсь на пол, прямо у окна, обхватывая колени руками. Что теперь? Куда мне идти? Что делать? Я не могу вернуться в наши покои во дворце — после сегодняшнего это уже не мой дом. Но и здесь, в отцовском особняке, мне нет места. Я чувствую это всем своим существом.

Мама бы знала, что делать. Она всегда находила слова, чтобы утешить меня, даже когда я приходила в слезах из-за очередной колкости отца. Она была единственной, кто принимал мой дар как благословение, а не как недостаток.

«Чувствовать боль других — это не слабость, — говорила она. — Но люди всегда будут бояться твоего дара».

Я закрываю глаза и почти вижу её — тонкую, хрупкую, с тёплыми руками, пахнущими лавандой. Вспоминаю, как она таяла на глазах, поражённая странной болезнью, против которой оказались бессильны лучшие целители. Мне было шестнадцать, когда она ушла, оставив с отцом, который всегда считал меня разочарованием, и сестрой, слишком юной, чтобы с ней можно было разделить горе.