Алиса Князева – Ненужная жена. Хозяйка яблоневого сада (страница 38)

— И где же хозяйка бала? — спрашивает он, взбегая по ступенькам. Его дыхание чуть учащённое, от него пахнет вином, дорогим табаком и чистым, диким возбуждением.

— Пытается сохранить остатки репутации своего скромного приёма.

— Репутация — скучнейшее изобретение, — заявляет, не останавливаясь.

Одной рукой он хватает меня за талию, другой подхватывает под колени, и прежде чем я успеваю вскрикнуть от неожиданности, Тарос уже несёт меня на руках в открытые двери поместья.

— Ты что творишь⁈ Гости же! — пытаюсь я протестовать, но бесполезно. Он силён, решителен и пьян от вседозволенности, которую сам себе только что устроил.

— Гости прекрасно заняты, — шепчет дракон мне на ухо, и его губы касаются мочки, отчего по спине пробегают знакомые мурашки. — Я специально навёл там суету, чтобы они ничего не слышали и не вспоминали о нас. Придворные слишком долго были серьёзными. Им это на пользу.

— И в честь чего всё это?

— Если вкратце, мы заключили несколько очень выгодных для нас союзов. Это нужно отпраздновать.

— Тогда почему мы уходим с праздника, а не веселимся вместе со всеми?

Он переступает порог и захлопывает ногой дверь на улицу, приглушив звуки музыки и смеха. Внутри тихо, прохладно и темно, если не считать лучей заходящего солнца, пробивающихся сквозь высокие окна.

Он осторожно, но не отпуская, ставит меня на ноги и тут же будто в танце вжимает в дверное полотно. Я слышу шум гостей совсем рядом, и это добавляет нашему положению особой пикантности. В полумраке его глаза светятся, как у кота.

— Кто сказал, что мы не будем веселиться?

Меня пугает и одновременно шокирует то, как он это говорит. Горячая и немного шершавая ладонь скользит по моей талии на поясницу и ниже, совсем недвусмысленно прижимая к его груди и обжигая стыдом щёки.

— Ни за что. Не здесь!

— Стесняешься? — играет бровями чокнутый дракон.

— Да, чтоб тебя! Все мои знакомые и друзья буквально в шаге от нас! Даже… не… — он целует меня в шею, вынуждая прикусить губу, — думай…

― О, я не буду думать, ― Тарос заставляет меня запрокинуть голову и выдыхает в губы, ― я просто сделаю.

Это обещание он запечатывает глубоким поцелуем.

Глава 51

Слова растворяются. Это не поцелуй, а исследование. Тарос не спешит, как будто у нас впереди вечность, а не просто вечер, украденный у гостей.

Его губы мягко, но настойчиво требуют ответа, одна рука скользит по моей спине, расправляясь со шнуровкой корсета с такой умелой ловкостью, что, кажется, будто он развязывал этот узел сотню раз. Другая оказывается в волосах, освобождая их от заколок. Тяжёлые пряди падают на мои плечи.

— Ты сегодня пахнешь яблоками и солнцем, — шепчет он, отрываясь на миг, чтобы провести губами по моей шее. — И чем-то ещё… тёплым. Своим.

Он опускается на колени прямо на прохладный каменный пол, не выпуская меня из объятий. Его руки скользят по моим бёдрам, подхватывая ткань платья и медленно, очень медленно приподнимая её. Воздух касается кожи, и я вздрагиваю — не от холода. От этого немого обожания, с которым он смотрит снизу вверх, от того, как его большие, тёплые ладони ласкают мои икры, колени, бёдра.

Опыт. Да, у него его много. Но сейчас это не похоже на отточенную технику, скорее на алхимию. Каждое прикосновение, поцелуй, который он оставляет на коже моего живота, на внутренней стороне бедра, рассчитан не на то, чтобы оглушить, а на то, чтобы открыть какую-то дверь внутри меня, о которой я и не подозревала.

Он знает, где таятся точки напряжения от долгого дня на ногах, и растворяет их кончиками пальцев. Знает, где скрывается робость, и разгоняет её тёплым дыханием и словами, которые он шепчет мне, низкие и хриплые — не пошлые, а… признательные. О том, как я выгляжу в лунном свете, струящемся из окна. О том, как замирает моё дыхание, когда он делает то или это. В полумраке зала его глаза — два золотых уголька.

— Тарос, — пытаюсь я, но голос звучит слабо. — Там же все… они увидят…

— Никто не увидит. Им не до нас.

Я пытаюсь отстраниться, но не слишком настойчиво.

— Мы хозяева. Я должна…

— Ты должна ровно то, что хочешь сама, — перебивает он. — А чего хочешь ты, Александра?

И в этом вопросе — вся его чертовская проницательность. Он предлагает выбор. И от этого всё внутри замирает, а потом отвечает — предательским, горячим трепетом где-то глубоко внизу живота.

Я отвожу взгляд, чувствую, как горят щёки.

— Это… неподобающе. Так близко к гостям.

Он издаёт тихий смешок.

— Тогда найдём место подальше, — шепчет дракон и, не дожидаясь больше ответа, подхватывает меня на руки. На этот раз я не сопротивляюсь, только обвиваю его шею, пряча лицо в сгибе его плеча. Он несёт меня не к парадной лестнице, а к узкой служебной, скрытой в глубине зала.

Тарос поднимается по ней легко, будто во мне нет никакого веса. Я чувствую биение его сердца сквозь тонкую ткань рубашки, слышу его ровное дыхание. Моё собственное колотится как сумасшедшее — от стыда, от предвкушения, от осознания полнейшего безумия происходящего. Он выходит в коридор второго этажа и толкает первую попавшуюся дверь, и мы оказываемся в небольшой комнате — не в моей основной спальне, а в одном из гостевых покоев. Комната залита лунным светом из большого окна, пахнет лавандой и свежим бельём.

Он опускает меня на край широкой кровати, накрытой стёганым покрывалом. Теперь я сижу, а он стоит передо мной на коленях, его руки лежат на моих бёдрах. Тарос смотрит на меня, и в его глазах нет торжества победителя. Есть вопрос. И тёмная, сладкая надежда.

Я не говорю «да». Я просто перестаю сопротивляться. Расслабляю плечи, откидываю голову назад, когда его губы снова находят мою шею. Это и есть ответ. Тихий, безоговорочный. И он принимает его, как высшую милость.

С этого момента сопротивление тает, как воск у огня.

Его руки, его губы, его тихие, хриплые слова на моей коже — всё это не оставляет места сомнениям или приличиям.

Есть только он, я и желтовато-алый свет угасающего дня, льющийся на нас из окна. А ещё далёкий, приглушённый гул праздника внизу, который теперь кажется не досадной помехой, а идеальным, бурлящим фоном к нашему частному, похищенному у мира вечеру.

Он поднимается, и снова его губы на моих, но теперь поцелуй другой — глубокий, горячий, полный обещания. Он подхватывает меня и перекладывает на подушки.

Огонь заката рисует на его коже золотые и багровые тени, подчёркивает рельеф мышц и сухожилия на руках, когда дракон снимает с себя рубашку одним плавным движением. Тарос не просто раздевается, он будто подарок, как драгоценность, и знает свою цену, но предлагает её не как товар, а как дар. И в этом есть что-то невероятно эротичное.

Его близость, когда он, наконец, покрывает меня собой, — это не груз. Это убежище. Тепло его тела, его вес, прижимающий меня к мягкой шкуре, его запах, смешивающийся с моим — всё это создаёт кокон, внутри которого не существует ничего, кроме нас.

Он ведёт себя не как завоеватель, а как проводник в мире ощущений. То замедляется, заставляя меня изнывать от ожидания, то ускоряется, подхватывая нарастающую во мне волну. Его руки, его губы, даже его взгляд — всё работает в унисон, чтобы довести меня до той грани, где мыслей уже нет, есть только чувства. И когда эта волна, наконец, накрывает с головой, это не взрыв, а медленное, глубокое, всепоглощающее растворение. Он ловит меня в этом падении, не давая потеряться, и его собственное содрогание, которое следует за ним, — не триумф, а тихое, совершенное созвучие.

Мы лежим спустя какое-то время, дыша в унисон. Его рука на моём животе, большой палец совершает медленные круги. Снаружи доносится приглушённый смех и музыка — его «отвлекающий манёвр» всё ещё работает.

— Знаешь, — говорю я в полумгле, голос хриплый от тишины и пережитого. — Иногда ты бываешь невыносим.

Я чувствую, как его грудь колеблется от беззвучного смеха.

— Только иногда? — усмехается он, жмурясь как сытый кот. — Хорошо, что в остальное время ты меня любишь.

— Кто тебе такое сказал? — возмущаюсь я просто из чувства противоречия.

— Твои глаза сказали, — улыбается он и заставляет меня заткнуться новым кружащим голову поцелуем.

Эпилог

Воздух уже пахнет не летней пыльцой, а спелой сладостью и лёгкой прохладой по утрам. Конец лета. Время сбора.

Мой яблоневый сад гудит, как растревоженный улей, только вместо пчёл — сборщики и телеги. Мы заготавливаем последнюю, самую крупную партию для «Лакомки».

Эта кондитерская в городе стала нашим золотым дном. Варенья, повидла, пастила, даже карамель с яблочной начинкой — всё разлетается влёт. Полезные знакомства, стабильный доход, удовлетворение от хорошо сделанного дела. Это то самое «дело», которое я когда-то искала от отчаяния, а теперь оно приносит тихую радость.

Стою на крыльце, наблюдаю за суетой. И не могу оторвать глаз от главной «детали» этой суеты.

Тарос. Он здесь. Дома. И не просто присутствует, а… помогает. Вернее, делает вид, что помогает, но делает это с такой самоотдачей, что я сомневаюсь в его актёрских способностях.

Он таскает тяжёлые ящики с отборными яблоками, закидывая их в телегу с такой лёгкостью, будто они набиты пухом. Его рубашка, изначально аккуратная, давно распахнулась, открывая взгляду загорелую, блестящую на солнце кожу, рельеф мышц спины и живота, которые играют при каждом движении. Он смеётся, перебрасывается шутками с возчиком, и каждое его движение — это чистая, неприкрытая… демонстрация мужской силы и здоровья. Присутствия.