Алиса Князева – Ненужная жена. Хозяйка сада пустоцветов (страница 13)
— Я помню, — огрызаюсь я. — И у меня ещё есть время.
Драксен наклоняется ближе, так что я чувствую его дыхание на своём лице.
— Время, но не возможности, — говорит тихо, почти интимно. — Или ты думаешь, что сможешь так легко найти эти деньги? В этой глуши?
Внезапно всё становится ясно. Разговор, который я подслушала, его присутствие здесь, его уверенность в моём провале…
— Что ты… — выдыхаю я, отступая ещё на шаг. — Ты что-то сделал. Что-то, чтобы я не смогла…
Его улыбка становится шире, довольнее.
— Я просто защищаю свою жену, — говорит он с притворной заботой. — Подумай сама, Илория. Одинокая женщина, без средств, без защиты… Чем ты собиралась зарабатывать на жизнь? Продавать своё тело в местной таверне? Этого не будет.
Кровь отливает от моего лица. Эта мысль никогда даже мимо моей головы не проносилаь, но то, как он это говорит, заставляет меня чувствовать себя грязной и опозоренной.
— Я не… я никогда не…
— Конечно, нет, — соглашается он с фальшивой любезностью. — Потому что я позаботился об этом. Никто в этой деревне не посмеет к тебе прикоснуться. А акк же не примет тебя на работу. Ни в таверну, ни в пекарню, ни даже прачкой.
Я смотрю на него, не веря своим ушам. Холодная ярость поднимается во мне, смешиваясь с отчаянием.
— Ты не имеешь права, — говорю я, и мой голос дрожит от гнева. — Да я скорее умру от голода, чем вернусь к тебе!
— Я защищаю тебя, — отвечает он спокойно. — Я защищаю тебя. От себя самой, от отчаянных решений, которые ты могла бы принять.
— Единственный, от кого мне нужна защита — это ты! — почти кричу я, не заботясь о том, что нас могут услышать.
Впышка гнева его не впечатляет. Драксен смотрит на меня с тем же спокойным, оценивающим взглядом.
— Пятьдесят золотых — это большая сумма, — продолжает он. — Особенно для женщины без навыков, без связей, без поддержки. Ты никогда не заработаешь их честным путём, не за неделю. А нечестным… — он делает паузу, — я не позволю тебе выбрать нечестный путь. Не здесь, не под моим именем.
— Твоим именем? — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри что-то обрывается.
— Конечно, — улыбается он. — Ты всё ещё леди Скайрид, моя жена. Все в этой деревне теперь знают об этом. Знают, что ты принадлежишь мне.
«Принадлежишь». Это слово отдаётся во мне холодной дрожью. Он всегда так думал обо мне — не как о равной, не как о партнёре, а как о собственности, о красивой вещи, которую он приобрёл и не желает терять.
— Ты чудовище, — шепчу я, чувствуя, как горячие слёзы жгут глаза.
— Я реалист, — отвечает он, и в его голосе впервые проскальзывает нотка раздражения. — Мир — жестокое место, Илория, особенно для женщин вроде тебя. Наивных, импульсивных, эмоциональных. Без меня ты пропадёшь, и глубоко внутри ты это знаешь.
— Ты не даёшь мне шанса даже попытаться, — говорю я, и слёзы уже текут по щекам, несмотря на все мои усилия сдержать их. — Ты намеренно отрезаешь все пути, все возможности…
— Я даю тебе единственно возможный выход, — перебивает он. — Веозвращайся домой, Илория. Ко мне. Забудь эту глупую затею с независимостью, с собственной жизнью. Ты — моя жена. Твоё место рядом со мной.
Его голос звучит почти нежно, почти убедительно. И на мгновение я почти поддаюсь искушению. Вернуться в тот большой, богатый, безопасный дом. Не бороться каждый день за выживание. Не искать судорожно способ заработать пятьдесят золотых за неделю.
Но затем я вспоминаю, как мне пришлось прислуживать ему и его новым куклам и мысли проясняются. Золотая клетка — красивая, но всё же клетка. Постоянный контроль, постоянное давление, постоянное ощущение, что я недостаточно хороша, недостаточно умна, недостаточно послушна.
— Нет, — говорю я, и сама удивляюсь твёрдости своего голоса. — Я не вернусь. Ни сейчас, ни через неделю.
Что-то тёмное мелькает в его глазах — быстро, почти незаметно, но я успеваю это уловить.
— Ты не оставляешь мне выбора, — говорит он, и его голос становится холоднее. — Если ты не можешь принимать разумные решения, я буду принимать их за тебя.
— Что это значит? — спрашиваю я, чувствуя, как страх снова сжимает горло.
Глава 17
— Это значит, что если через неделю ты не заплатишь аренду или не вернёшься добровольно, я приведу стражу, — отвечает он спокойно. — Ты будешь признана недееспособной из-за своего… эмоционального состояния. Будешь помещена под мою опеку — для твоего же блага.
Я смотрю на него, не в силах поверить в то, что слышу. Он угрожает мне не просто возвращением в его дом, а полным лишением свободы и права принимать решения о своей жизни.
— Ты не можешь этого сделать, — говорю я, но моя уверенность уже подорвана.
— Могу, — отвечает он просто. — И сделаю, если придётся. Но я предпочёл бы, чтобы ты вернулась по собственной воле. Это было бы… проще для всех.
Он делает паузу, затем добавляет, словно это пришло ему в голову только что:
— Знаешь, если будешь умницей и сделаешь, как я говорю, я даже мог бы отремонтировать этот старый дом для тебя. Как летнюю резиденцию. Ты могла бы приезжать сюда на несколько месяцев в году, когда погода хорошая. Было бы… мило.
Его предложение звучит так разумно, так великодушно, что у меня склеивает зубы. Как от не очень вкусной и неправильно приготовленной конфеты. Многие женщины были бы счастливы от такой перспективы — богатый муж, который позволяет им иметь собственное пространство, пусть и на его условиях.
Но я не такая женщина. Больше нет. Ни после того, что он сделал.
— Нет, — повторяю я, глядя ему прямо в глаза. — Я найду эти пятьдесят золотых. Заплачу аренду, а после буду искать способ вернуть своё. И я останусь здесь, в доме родителей просто из принципа, свободная от тебя!
Он смотрит на меня долгим, изучающим взглядом, словно видит впервые. Затем кивает, будто принимая вызов.
— Неделя, Илория, — говорит он, и его голос звучит почти сочувственно. — У тебя есть неделя, чтобы доказать, что ты можешь выжить без меня. Но мы оба знаем, чем это закончится.
С этими словами он разворачивается и уходит, оставляя меня стоять посреди площади — дрожащую, едва не плачущую, но всё ещё не сломленную.
Люди вокруг смотрят на меня с любопытством и сочувствием. Теперь я понимаю эти взгляды — они уже знают, кто я. Знают, что я жена Драксена, который почему-то живёт отдельно от мужа, которая, возможно, сошла с ума.
Чувствую, как краска стыда заливает моё лицо. Но затем, неожиданно для самой себя, выпрямляю спину и вздёргиваю подбородок. Пусть смотрят. Пусть судят. Это не изменит моего решения.
Я разворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь в сторону дома. В голове уже формируется новый план — более отчаянный, более рискованный, но, возможно, единственно возможный в моей ситуации.
Последние лучи солнца покорно тонут за горизонтом, окрашивая небо в пурпур и золото. Я стою на краю деревенской площади, наблюдая, как удаляется Илория. Её прямая спина, гордо поднятый подбородок, этот вызывающий шаг — всё кричит о неповиновении. Будь у женщин в нашем мире собственная магия, пороком Илории была бы гордыня.
Возможно я перегибаю с угрозами, но так и она позиций не сдаёт.
Она вернётся. На коленях.
Но в голове всплывает её взгляд. Что-то новое.
Я резко отворачиваюсь.
Таверна встречает запахом дешёвого эля и человеческой нищеты. Хозяин, жалкий человечишка с согнутой спиной, уже ползёт ко мне, сгибаясь в поклоне:
— Ваша комната готова, милорд! Лучшая, как приказывали!
— Вина. Из моего багажа. И заткнись, я не в настроении беседовать.
Наговорился уже. Всё это перестаёт веселить и начинает злить
Комната — дыра. Но окно выходит на площадь, где она только что стояла. Узкая койка, грубо сколоченный стол, одно шаткое кресло. Но вид на площадь — вот что важно. Отсюда я могу наблюдать за каждым движением в этом жалком поселении.
Скидываю плащ. Ткань падает на кровать, и я почему-то представляю, как Илория нервно дёргает складки на своём платье. Подхожу к окну. На опустевшей площади копошится мальчишка с гусями. Обычная деревенская картина. Скучная, ничтожная жизнь.
И она предпочитает это мне?
Стук в дверь прерывает мои мысли. Слуга с подносом замирает на пороге, боясь сделать лишний шаг.
— Ставь и исчезай.
Когда дверь закрывается, наливаю вина — густого и тёмного. Первый глоток обжигает горло приятным жаром.
Я должен быть сейчас в поместье. Между Мирабель и Розалин, но вместо этого я здесь, в этой вонючей дыре. Зачем? Впрочем, я знаю ответ.
Близняшки, которые поначалу казались таким удачным приобретением, теперь только раздражают меня. Их голоса — слишком высокие, слишком звонкие, слишком… многословные.
Они говорят без умолку, перебивая друг друга, хохочут над глупостями, которые кажутся важными только им.
— Дорогой, ты не поверишь, что сегодня случилось! Мирабель пролила ароматическое масло на своё новое платье, и теперь от неё пахнет, как от цветочной лавки!