Алиса Клима – Вера (страница 47)

– Они жалели ее и говорили, что как ни крути, а Пруст все сделал, чтобы ее спасти…

Ларионов изучал его лицо, но Паздеев смотрел на него прямо, не опуская глаз, и краснота его постепенно стала спадать.

– Выпей и иди на вахту, – сказал наконец Ларионов, наливая Паздееву в стопку водки.

Он знал, что Паздеев ему лгал. Паздеев выпил и слегка наморщился.

– Разрешите идти, товарищ майор? – обратился он громко.

– Иди, – нехотя ответил Ларионов, провожая его взглядом и улыбкой.

Несколько дней в лагере было затишье. Условившись с Федосьей, заключенные взяли с нее слово не обсуждать с Ларионовым идею о создании мемориала. Они понимали, что не стоит слишком рассчитывать на молчание Федосьи, но уповали на ее собственный страх. Федосья теперь как бы была с ними заодно в этом деле.

До праздника оставалось три недели, и все были поглощены последними приготовлениями. Губина сетовала на то, что заключенные, вовлеченные в процесс подготовки праздника, расхаживали по зоне безо всякого контроля. Они носили голубые повязки на руках, чтобы Охра каждый раз их не останавливала и не обыскивала. И тут же появились новые голубые повязки и у других заключенных. Под прикрытием голубых повязок ходили из барака в барак, выходили из бараков по любой надобности, передавали повязки, уверяя Охру, что подменяют кого-то, согласно распоряжению начальства.

На строительстве актового зала была обнаружена пара заключенных, целовавшихся в уединении, словно они прятались в тенистых аллеях парка, а не среди балок на зоне в лютый мороз; оживилась торговля между бараками; все чаще Охра наблюдала «почтальонов», снующих из одного барака в другой с малявами[25]. Постепенно настроение женщин первого барака стало улучшаться. Все были очень рады, что у них было общее и важное занятие, которое давало им надежду на сохранение рассудка, силы воли и духа на зоне и отвлекало их от гнетущего быта.

Впервые за два месяца сразу трое новеньких получили письма. Губина, отвечавшая за проверку писем, зашла в воскресный день в барак, где хозяйничали и штопались женщины, выкроив время на собственные дела, и стала вызывать одну за другой для выдачи писем. Политзаключенные имели право на переписку раз в квартал, и все очень ждали весточек.

Когда вдруг послышалось имя Инессы Биссер, Инесса Павловна сначала этого не осознала и продолжала штопать кофточку, глядя поверх очков на Губину. Губина рявкнула еще раз, и та поняла, что получила письмо. Инесса Павловна, сначала с радостью и надеждой, а потом со страхом, извлекала письмо из конверта. А потом, узнав почерк Левы, что свидетельствовало о том, что он был жив, затряслась от рыданий, быстро пробегая глазами по письму, словно желая удостовериться сначала, что в нем не было ничего страшного. Потом еще много раз она перечитывала письмо и думала о чем-то, устремив взгляд сквозь стены барака.

Следом за Инессой Биссер письмо получила Ирина. Письмо и посылка пришли с адреса Ясю́нинской, актрисы театра им. Вахтангова. В конверте, вскрытом Губиной, было письмо от матери Ирины и от самой Ясюнинской, а в посылке были небольшие гостинцы. Ирина несколько раз перечитывала письма, потом почему-то бросила их в буржуйку и плакала, глядя на то, как они быстро сгорели. Инесса Павловна удивилась тому, что Ирина сожгла письма, но та не хотела говорить об этом и только еще горше плакала при каждом вопросе Инессы Павловны.

Потом пришла очередь Ларисы Ломакиной. Она открыла письмо со свойственной ей сдержанностью, читала спокойно, а потом лишилась чувств. Женщины, приводили ее в себя, и спрашивали, в чем было дело. А Варвара-бригадирша бесцеремонно прочла содержимое письма. Оказалось, что мужа Ларисы Ломакиной, осужденного за шпионаж в научно-исследовательском институте, месяц назад расстреляли в Бутове. Ларису уложили на вагонку и отпаивали. Несколько дней Лариса была очень молчалива, а потом ей стало хуже. Ее тошнило, и она была направлена к Сашке. Женщины видели через щели в стенах барака, как Сашка промчалась через двор к Ларионову и с ужасом ждали вестей о смерти Ларисы.

Сашка вбежала к Ларионову, когда тот разбирался с Клавкой, Главбухом Фимкой и Файгельманом относительно строительства.

– А сможешь сделать, чтобы на печь хватило? – спросил Ларионов.

– Все будет четко, как в аптеке, – уверял его Фимка.

– Григорий Александрович, я на минуту, – запыхавшись, протараторила Сашка. – Только наедине.

Ларионов попросил всех удалиться и пригласил Сашку.

– Ну что у тебя? – спросил он.

– Тут вот какое дело, – начала быстро Сашка, сверкая своими заячьими зубами, – Ломакина поступила с жалобами на тошноту и потерю сознания. А она ведь беременна!

Ларионов выдохнул с грустью.

– Не думал, что Ломакина тоже тут себе ухажера нашла, – сказал он устало.

– Да нет же! – воскликнула Сашка. – Она уже месяце на четвертом-пятом, а животик малюсенький такой.

– Черт знает что! – процедил Ларионов. – И все это время она молчала и работала на лесоповале?

– Да, – радостно ответила Сашка, улыбаясь заячьими зубами.

– Позови Ларису ко мне и пока ничего никому не говори, – приказал он.

Сашка привела Ларису, бледную и измученную. Ларионов усадил ее на диван и протянул ей горячего чаю с сахаром. Ларисе показалось, что он был особенно учтив с ней, хоть и не подавал виду.

– Как же так получилось, Лариса? – спросил он с лаской и укором в голосе.

– Вы о беременности? – спокойно спросила она со слабой улыбкой.

– Нет, – смутился Ларионов, – о том, что ты ее скрывала так долго.

– Мы только поженились, когда мужа забрали, а потом и меня, – ровно говорила Лариса. – Я и не знала, пока на этапе не поняла, что уже в положении. Я словно не хотела себе признаваться в том, что жду ребенка.

Ларионов качал головой, но в глазах его была горечь.

– Я не хотела принимать, что он родится тут, на зоне, за колючей проволокой, что я голодом его морю, и жила поэтому так, словно его во мне нет. На днях я получила письмо о том, что мужа расстреляли, а мать моя сильно больна, – продолжала Лариса спокойно, словно смирившись с судьбой, – и не смогла больше скрывать.

Ларионов был мрачен. Сколько раз он слышал эти слова: «расстрелян», «забрали», «умирает»… Лариса была ему глубоко симпатична, и он чувствовал, как грудь его сжималась от боли.

– Черт-те что! – выругался он.

Лариса усмехнулась.

– Григорий Александрович, – тихо сказала она, и на глазах ее навернулись слезы. – Если он родится живым, вы его прямиком отправьте в дом малютки. Я бы не хотела его видеть.

Лариса вдруг достала из кармана телогрейки рукодельного тряпичного ежика.

– Я смастерила малышу игрушку из лоскутков: ему ведь нужно будет чем-то играть, – почти прошептала она.

Ларионов почувствовал, как слезы сдавили его горло.

– Не говори глупости! – вдруг сердито пробурчал он. – Родишь и выкормишь. Тебе дали пять лет. Выйдешь отсюда со своим малышом. А живым он родится… если ты позаботишься о себе.

Ларионов нахмурился, понимая, что позаботиться о ней мог только он.

– С питанием я решу вопрос, на лесоповал больше не пойдешь. Ты же библиотекарем была? – спросил он, о чем-то размышляя.

Лариса вяло кивнула.

– Вот и займешься нашей библиотекой. Пора ее тоже привести в порядок. А у нас никто не знает ничего о библиотечном деле.

– Зачем вам это? – спросила Лариса спокойно, но с легким оттенком нежности и жалости в голосе.

– Ты же готовишься стать матерью, – сказал он, краснея от смущения.

Лариса улыбнулась краешками губ, чувствуя в нем нерастраченную нежность и думая о том, как ему не хватает счастья и семьи.

– Нет, я про библиотеку… Просто чтобы занять меня чем-то?

Ларионов устремил взгляд сквозь Ларису.

– Скотство опостылело, – сказал он сухо, надел фуражку и вышел из комнаты.

Ларионов приказал Сашке подержать Ларису на спецпайке в медпункте, пока та не окрепнет, и устремился в первый барак. Ему необходимо было видеть Ирину, поговорить с ней, чтобы унять свою боль. Он думал о Ларисе; о том, какой чудесной матерью она будет. Перед глазами у него в тумане невыплаканных и непозволительных мужчине слез все стоял этот образ рукодельного ежика. Ему нестерпимо хотелось сейчас же сжать Ирину в своих объятиях, чтобы направить в это русло огонь сжигавшего его месяцами напряжения.

Лариса была необыкновенно красивой женщиной. Она была красива простой, но ясной русской красой. Ее волосы цвета темной пшеницы, напоминавшие ему солнечный день и летнее русское поле; ее серые умные глаза, похожие на утреннее октябрьское небо; ее волевой подбородок и прямая спина, свидетельствовавшие о стойкости и натуре организованной, делали ее образ законченным, как у античных скульптур. Лариса с ее меланхолией напоминала широкую реку, несшую неспешно воды меж бескрайних полей. Ларионов думал о том, какая она была бы прекрасная жена, любящая своего мужа надежной любовью без пафоса и жеманства, но с готовностью стоять за его спиной, и его распирали растущие ярость и несогласие.

Только Ирина, с ее обнаженной душой и неспособностью лгать, могла сейчас дать ему облегчение. Даже ее брезгливое к нему отношение не пугало его. Она была справедлива и честна. Ларионов боялся признаться себе в том, что хотел видеть ее потому, что ждал ее поддержки, что ему трудно было жить без такой поддержки в последнее время. Он искал тепла.