Алиса Клима – Вера (страница 49)

Ирина хотела показать ему невольно язык, но вместо этого потерлась носом о березу. Она знала этот тягучий взгляд, который не раз на себе испытывала, и каждый раз после того, как он давал волю своим желаниям, между ними возникала ссора. Но на этот раз он перевел дух.

– Ой, что это? – Ирина погладила зарубку на дереве. – И вон там дальше на сосне зарубка…

Ларионов смотрел на нее в упор и задумчиво молчал какое-то время.

– Обещай, что сохранишь в тайне, – вдруг сказал он.

Ирина обожала тайны и подошла к нему, кивая, словно здесь их мог кто-то подслушать.

– Это тропа жизни, – сказал он, и Ирина звонко захохотала, а он ловил ее за плечи, понимая, что она не верила ему, а еще больше от радости впервые слышать ее смех.

– Правда, правда, – улыбнулся он. – Видишь там вдалеке еще зарубку? – Он обнял ее и развернул в сторону леса.

Ирина вывернулась из его объятий и закивала.

– Зачем они? – спросила она с интересом. – Это навигация? Для кого?!

Он молчал и наблюдал за ней. Ирина невольно задергала его за рукав шинели, а потом осеклась.

– Это тайная тропа, – проговорила она тихо. – Но куда она выходит?

– Ты задаешь много вопросов, – усмехнулся Ларионов. – Просто тебе надо знать о ней и молчать. Ясно?

– Ясно, – серьезно закивала Ирина. – А кто еще знает о ней?

– Только я, ты и Кузьмич. – Ларионов неожиданно взял ее за руку, и они повернули в сторону лагпункта. – Давай выбираться отсюда.

– А ваша… ваши приближенные тоже не знают? – осмелилась спросить она.

– У меня нет приближенных. – Ларионов смерил ее взглядом. – Если ты говорила о Фроловой, то она не в курсе.

Ирина покраснела до ушей, освободила свою руку, о которой на мгновение забыла, из его и смотрела под ноги. Ирина знала, что Анисья больше не бывала в его доме с той ночи, когда он открыто предложил ей, Ирине, сожительство. Но Ирине было стыдно даже от мыслей об Анисье и всей этой странной ситуации. Ведь Ларионов вел одинокую жизнь. И хоть времени прошло еще немного и он мог вернуть Анисью в любую минуту, он словно перестал замечать прежнюю любовницу и казался поглощенным делами зоны и строительством и даже, видимо, не испытывал от этого одиночества сожалений, свидетельством чего было его приподнятое настроение.

Ирина стремительно открывала в Ларионове новые грани. Восстановление клуба словно окрыляло его, и он все чаще улыбался и много времени проводил среди людей. «Как удивительно, – думала Ирина. – Поставив ограничение на что-то одно, человек может обрести больше свободы в чем-то другом, более важном для его счастья…»

– Хочешь поехать со мной завтра в Сухой овраг? – вдруг спросил он после некоторого молчания.

Ирина вздрогнула. Он снова пытался сбить ее с толку. Зачем ему все это было надо? Ирина считала, что поскольку Ларионов был по натуре азартен, он не мог смириться с ее отказом и хотел, чтобы она все-таки упала в его объятия, как все его женщины – сами и без его понуждения. Он был коварен и опытен, разумела Ирина. И именно это создавало в Ирине непрерывное сопротивление. Она не хотела даже на мгновение представить себя одной из этих многочисленных поклонниц его харизмы, которых он использовал из сиюминутной блажи. Были и другие причины, которые не позволяли ей приближаться к нему и позволять приближаться ему. Но о них она старалась даже не думать, настолько они были болезненны.

– Я не могу, – ответила она.

– Не можешь или не хочешь? – неуверенно спросил он.

Ирина вспыхнула от своей неосмотрительности.

– И то и другое, – сказала она с нарочитой грубостью.

Она заметила, что Ларионова это задело, но он сохранял спокойствие.

– Отчего же? Клава отлично управляется с этими двумя занудами – ей и полк был бы по плечу. Мне необходимо увидеться с Прустом, а ты посмотрела бы Сухой овраг и вернулась в лагерь с Кузьмичом. Я уезжаю на пару дней в Новосибирск…

– Вот как? – вырвалось у нее. Она замешкалась, а потом с подчеркнутым упреком добавила: – Так значит, мы окажемся отданы на откуп Минотавру в погонах?

Ларионов не скрывал удовольствия от доз яда, которыми Ирина его периодически потчевала.

– Да, моя прелесть, – сказал он, зная, что это вызовет в ней еще большее негодование. – Уверен, ты справишься.

Она одарила его гримасой.

– Я думала, вы предпочитаете другую компанию для развлечений, – ответила она ему в тон.

– Если бы я не знал обратное, то подумал бы, что ты способна на ревность… – ответил тихо Ларионов.

Ирина чуть не взорвалась, но заметила его благодушную усмешку и отвернулась, в глубине души надеясь, что они дойдут до ворот лагеря прежде, чем она задохнется от негодования на его самонадеянность и собственного смущения.

– Я должен показать тебе Сухой овраг, – сказал Ларионов серьезно.

– Зачем же?

– Возможно, тебе придется однажды побывать там одной, и я хотел бы познакомить тебя с этим местечком.

– Вы порой удивляете меня, – сказала она немного игриво.

Ларионов смотрел на нее с нежностью, стараясь придать своему взгляду непринужденность.

– А ты меня удивляешь всегда, и никогда не перестанешь удивлять, – ответил он просто.

– Если вам это действительно надо для дела, то я поеду, – все-таки скомканно вымолвила она, не в силах отказаться от возможности снова вырваться с зоны на волю хоть с ним, хоть с чертом лысым.

– Я рад этому и благодарен. – Ларионов пожал ей руку.

Ворота перед ними открылись, и они вошли на зону – оба с ощущением непосильного груза, который снова ложился на их плечи. Ларионов усмехнулся.

– А знаешь, Ирина, – сказал он ей доверительным тоном, который все чаще у него возникал при общении с ней с момента появления в их жизни Комитета. – Единственное, что нас отличает сейчас, это то, что я ношу форму, а ты – ватник.

Она заколебалась, но потом все же ответила:

– Нет, не только это. – Она запнулась, словно в ней боролись жалость к нему и презрение к тем, кто отвечал за их несчастья. – Вы еще можете нас наказывать и приставить дуло к затылку.

Ирина тут же пожалела о том, что сказала. Никогда она еще не видела в его глазах столько горечи. Она уходила в барак, а он смотрел ей вслед: магия, окружавшая их за забором зоны, закончилась, и ему не оставалось ничего другого, как замирать в муках от обидных слов, которыми Ирина жгла его как каленым железом с завидной безжалостностью.

Но в ней была жалость. Она разрасталась в ней слишком быстро. Ирине было все труднее обижать его; она все чаще стала задумываться над оправданием его положения. Весь ужас ее цугцванга был в том, что посмотреть на Ларионова и на ситуацию объективно она вообще не могла. Да и кто мог? С каждым годом существования ГУЛАГа и лагерей в его подчинении противоречий в этой системе становилось все больше.

Сближение администрации и зэков не было чем-то уникальным для лагпункта Ларионова. В этой сложной паутине было много узлов. Поскольку в администрации лагерей работало больше мужчин, узницы как подвергались насилию или «мягкому» принуждению со стороны некоторых их них, так и порой сближались по любви. От насилия или возникшей привязанности рождались дети. Между зэками происходили ровно те же процессы: насилие, ненависть, предательство, любовь, страсть, дружба – все это происходило повсеместно. Противоречия усугублялись экономическими предпосылками: коррупция, подкуп, воровство, кумовство, сговор, мошенничество – все это тоже процветало как между зэками, так и между администрацией и узниками. «Кто смел, тот и съел…» Непрерывная борьба за ресурсы и жизнь сталкивалась постоянно с борьбой за сохранение в себе человека.

Ирине плохо спалось той ночью от тяжелых и волнительных мыслей, центральное место в которых занимал Ларионов. Она не сказала никому в бараке, что Лариса была беременна и, главное, о том, что она с Ларионовым гуляла по лесу и он предложил ей ехать в Сухой овраг.

Подспудно Ирина чувствовала вину за то, что Анисья теперь страдала от неразделенной страсти, а он, не стыдясь своих привязанностей, все-таки ухаживал за ней, Ириной, хоть и прекратил откровенные домогательства. Ей не хотелось также, чтобы женщины считали ее избранной и думали, что все нововведения, происходившие в лагере, были следствием влечения к ней начальника, тем более что Ирина видела, что Ларионов искренне желает улучшений, а она лишь послужила толчком для его созревших намерений.

Инесса Павловна, как и все остальные, наблюдала развитие отношений между Ириной и Ларионовым и, зная характер Ирины, Ларионову не завидовала. Она угадала истоки противоречий, раздирающих Ирину, и понимала, почему ей было нелегко признать свою ответную к майору симпатию. Она также знала, что Ирину давно что-то гложет, и ей казалось, что это было как-то связано с прошлой жизнью. Но Ирина никогда не говорила о прошлом, а если говорила, рассказы ее касались в основном раннего детства.

Инесса Павловна была слишком деликатна, чтобы заводить с Ириной разговоры о Ларионове, но, видя ее сомнения и терзания, она все же решилась затронуть эту тему. В ту ночь она интересовалась у Ирины, почему она так возбуждена и не спит. Ирина вздыхала и довольствовалась отговорками о том, что ее беспокоят общие тревожные мысли.

– А знаешь, как я стала женой Льва Ильича? – спросила вдруг Инесса Павловна, лежа на вагонке.

– Нет, расскажите.

– Я была ужасно влюблена в своего соседа! Он был высок, красив, заносчив и немногословен – в общем, таков, каких любят молодые мечтательные барышни. Он растерзал мне сердце, а мама всегда говорила мне, что любовь не может приносить страдания, любовь – это благо. С годами его образ поблекнул: сошел лоск юности, исчезла бравада, и он превращался в посредственность. Как-то раз по завершении концерта у выхода из зала меня поджидал на вид невзрачный человек с цветами от друзей из Ленинграда. Мы разговорились, и он предложил меня проводить до дома. Уже через полчаса я не замечала его невзрачности. Меня сразу захватили его доброта и светлый ум. Разве может быть что-то важнее? Это был Лева. Но страсти не было. Я согласилась выйти за Леву замуж, но иногда все еще вспоминала о своем непутевом соседе. Каждый день нашей жизни он баловал меня, любил приносить в постель кофе, читать мне на ночь; накрывал мне ноги пледом, если я засыпала на диване с книгой; тайком подкладывал мне в тарелку кусочки мяса, так как я всегда плохо ела… – Она радостно засмеялась, будто окунаясь в те мгновения наяву. – Он считал, что я всего этого не замечаю, а я не замечала, как полюбила его. Мы не могли завести детей, и Лева сказал мне однажды, что готов отпустить меня. Но я не ушла. Я чувствовала, что не в ребенке было наше счастье, а в том, как мы любили друг друга. Он был готов потерять меня, чтобы дать мне возможность испытать материнство, а я готова была не стать матерью, чтобы сохранить нашу семью. Так я узнала любовь.