Алиса Клима – Вера (страница 51)
– Идите к черту! – вырвалось у нее.
Полька прикрыла рот рукой и съежилась, думая, что он сейчас ударит Ирину нагайкой.
– До чего ж ты жестокосердная! Душу ты мне всю вымотала, – бросил он в сердцах и пришпорил лошадь.
Ларионов быстро скрылся из виду. Ирина почувствовала себя плохо. Возможно, она была неправа насчет него, но все же не могла совладать с собой.
– Эх, шельма, – тихо вздохнул Кузьмич. – Что ж ты, Ириша, так горячишься? Он к тебе со всей душой, я-то уж его знаю. Стал бы он терпеть все это от другой?
Ирина насупилась. Она не желала обсуждать ничего с Кузьмичом, который к тому же мог судить об их отношениях только поверхностно.
– Пусть не терпит, – спокойно сказала она. – Я его не принуждаю с собой общаться. Мне до него нет никакого дела. Он – начальник лагеря, а я – заключенная. И встреч я с ним не ищу!
Кузьмич усмехнулся.
– Молодая ты еще, – сказал он по-доброму. – Голова горячая. Язык острый. А сердечко?
Ирина тяжело дышала от возмущения беспардонностью Кузьмича.
– Ладно, – промолвил Кузьмич. – Остынете еще оба до Сухого оврага, я-то вас знаю. Дюже вы похожи с майором.
Ирину бесило больше всего то, как Кузьмич говорил о ней и Ларионове в собирательной форме и претендовал на то, что знает о них больше, чем они сами. Кузьмич был ей глубоко симпатичен, но сейчас Ирине хотелось стукнуть его по шапке, чтобы он умолк.
Полька слушала их с интересом.
– А я вот думаю, когда меня любовь настигнет? – протянула она.
– Ты-то хоть помолчи, – не выдержала Ирина и повеселела. – Любовь! Тебе бы учиться еще, а не про любовь помышлять.
– Как ни крути, – сказал Кузьмич протяжно, – а любовь-то, оказывается, самое главное в жизни. Без нее человек как камень или как пень сухой. Даже Фараон, и тот любовь понимает. А он – псина шелудивая.
Ирина опустила голову на колени, не в силах больше все это слушать, но поймала себя на том, что улыбается. Только где был сейчас Ларионов? «Уехал в Новосибирск в бешенстве», – думала она. Теперь уж он наверняка перестанет с ней любезничать и покажет свое истинное нутро. Она вспоминала рассказ Инессы Павловны. Ей хотелось увидеть в Ларионове все как есть. И чем больше она его выводила из себя, тем ближе, как ей казалось, была развязка. Рано или поздно он не удержится и, как тогда в бане, проявится.
Они приехали в Сухой овраг к двум часам пополудни. Кузьмич катил по улицам деревни и рассказывал девушкам, кто где жил и чем занимался. Сухой овраг оказался довольно большим поселением со множеством домов, магазином и школой. Кузьмич показал рукой.
– А вот дом Сахатыча, – вдруг сказал он.
– А кто это? – спросила Полька.
– Сахатыч-то, – хмыкнул Кузьмич. – А зэк бывший. Теперь помогает сбежавшим заключенным. Переправляет их куда надо, с документами подсобит, если прижмет.
Ирина смотрела на Кузьмича с неподдельным изумлением.
– И вы так просто говорите об этом?
– А чего не говорить? – засмеялся Кузьмич. – Я ж тебе, а не кому еще говорю. А Полька уши закроет и никому не скажет, не то мы ее в ШИЗО отправим.
Полька нахмурилась.
– Болтаете вечно, – буркнула она. – Так вам и поверили! Вы же – Охра! Будет охра говорить про тех, кто покрывает беглых? Знаю я вас – вы любите приврать, дядь Кузьмич.
Кузьмич засмеялся.
– И то верно. Только все же язык за зубами держи, если в собачник не хочешь.
Полька съежилась при мысли о ШИЗО. Ирина внимательно разглядывала дом Сахатыча. На крыльце показался и сам хозяин и поздоровался поклоном с Кузьмичом.
– Здоро́во живешь? А сам где? – спросил Кузьмич.
– У Марфы уж давно вас ждут, а
Кузьмич покатил по широкой улице. Дома были на ней вполне аккуратные, хоть и простые, везде с маленькими деревянными оградами; окошки с резными наличниками. У некоторых домов мужики чистили снег, и все кивали Кузьмичу, как завсегдатаю этих мест.
Вскоре они подкатили к зданию, отличавшемуся от всех домов и своими размерами, и облицовкой. Здание было замазано штукатуркой, покрашено в белый цвет, на котором выделялись ядовито-синие рамы и дверь. Справа от двери висела вывеска «Лазарет Тайгинского леспромхоза». К ограде был подвязан мерин Ларионова. Сердце Ирины забилось чаще. «Не уехал», – подумала она и забеспокоилась.
Кузьмич слез с повозки и поманил девушек. На крыльце их встречала Марта в белом халате и колпаке с красным крестом – худощавая, вытянутая, немного сутулая женщина неопределенного возраста, с землистым чопорным лицом и бледными тонкими губами. Но, когда они приблизились, она улыбнулась и поприветствовала их радушно «Mano vardas Marta», выговаривая затем русские слова с особой тщательностью и тяжелым литовским акцентом.
Больница, особенно после зоны, казалась роскошным заведением с занавесками и маленькими на подоконниках горшками с геранью и алоэ, за которыми ухаживала Марта. Сразу после небольшого приемного помещения открывалась общая палата с койками в три ряда, рассчитанная на пятьдесят мест. Половина коек была занята. Марта провела гостей через общие покои и показала небольшую одиночную палату с улучшенными условиями, предназначенную на случай болезни руководства лагеря.
– У нас таких три, – гордо, но мягко сказала она, особенно протягивая гласные и «акая», иногда вставляя неосознанно литовские слова. – А с другой стороны apžvalga – смотровая, операционная и манипуляционная, но нам туда не надо. Лучше пойдем к доктору Прусту, они с Григорием Александровичем в его kabinetas.
У Ирины екнуло сердце. Они вошли к Прусту. Кабинет был организован с высочайшей немецкой аккуратностью. Накрахмаленная белая скатерть покрывала стол, из-под которой торчали ножки со следами рубанка. Видимо, Пруст не мог просто замаскировать стол скатертью, ему хотелось, чтобы порядок был не только снаружи, но и внутри. Сам доктор Пруст сидел на своем месте и смотрел поверх очков на вошедших девушек и Кузьмича. Он быстро встал и приветливо пожал всем руки. Это был крупный и крепкий мужчина лет шестидесяти, с седыми густыми волосами, высоким лбом, круглым носом и добрыми серыми глазами. Руки его были большими, мягкими и теплыми, со скругленными ухоженными ногтями. Ирина прослезилась. Ей хотелось подольше держать его за эти руки.
Ларионов не поднялся с места, но смотрел на них со стороны с болезненной улыбкой. Ирина избегала встречи с ним глазами, но чувствовала, что он следит за ней, и невольно тоже мельком посмотрела на него. На его лице не было признаков ярости или обиды. Напротив, ей показалось, что он сожалел об их ссоре. Он выглядел устало. Но, осмотрев стол, Ирина поняла, что он был не просто уставшим, но и, как говорила Клавка, «бросившим на колосники». На столе стояла ягодная наливка Марты. Литровая бутылка оказалась почти выпита. Стакан Пруста был наполнен, а стакан Ларионова пуст, из чего Ирина поняла, что Пруст потягивал наливку, тогда как Ларионов осушал стаканы до дна.
– Познакомьтесь, доктор, – сказал протяжно Ларионов. – Это Ирина и Полина. Полина прибыла в марте, а Ирина в октябре.
– Очень приятно, прошу, – пригласил их присесть доктор, радостно переводя взгляд с девушек на Ларионова.
Кузьмич отпил наливки из рюмки, которую поднесла Марта, и пошел посплетничать с больными. Марта налила наливки и девушкам.
– Как это говорят в России: мартовский заяц и октябренок? – спросила с очень серьезным лицом Марта, расставила рюмки, больше напоминавшие мензурки, и похлопала одобрительно Польку по плечу. – Я тоже kovo kiškis. Поэтому я – Марта.
Девушки скромно засмеялись.
– Не уверена, что я получила комплимент, как Полина, – немного осмелев, вымолвила с улыбкой Ирина. – Но меня не успели назвать Октябрина. Я родилась до семнадцатого года.
Ларионов окинул ее немного затуманенным взглядом и выглядел обмякшим и благодушным.
– Мы обсудили все вопросы с доктором, – сказал Ларионов, – и теперь время немного поразвлечься.
Ирина чувствовала, что он был возбужден и немного пьян – она уже знала, что означало, когда его тягучий голос становился еще более глухим и тягучим. Пруст смотрел на Ларионова с любопытством.
– Григорий Александрович много делает для больницы, – сказал он неожиданно, наклонив голову набок, как старый добрый какаду.
– Мы же решили оставить в покое дела, – недовольно промолвил Ларионов.
Но Пруста не смутили его слова. Он смотрел на Ларионова по-отечески и улыбался с пониманием. Пруст поднял стакан.
– За скорую поставку новых медикаментов! – радостно сказал он.
Ларионов не пил больше, а Ирина опрокинула разом рюмку с наливкой и отказалась закусывать. Марта с одобрением кивала. Она считала, что нет ничего хуже, чем пить водку, и с гордостью предлагала всем свою наливку из «черноплодки». А наливка оказалась действительно волшебной! Ее аромат заглушал неприятный привкус сивухи и придавал напитку особенный флер. Ирина почувствовала, как за секунды наливка пробежала по всему ее окоченевшему в дороге телу, ударила в ноги, а потом прилила к щекам и ушам, остановившись в кончиках пальцев. Ларионов смотрел на нее с едва заметной улыбкой. Полька, глядя на Ирину, тоже запрокинула рюмку и закашлялась. Марта хлопнула ее по спине своей сильной рукой и сдержанно улыбнулась.