Алиса Клима – Вера (страница 35)
Самым сложным оставался вопрос сотрудничества с администрацией. Если урка был уличен своими в любом сотрудничестве с администрацией, он немедленно переходил в разряд «сук». Но и среди «сук» были как бы не совсем «суки», а скорее «козлы», которых обычно не сильно трогали. Если тот или иной уголовник брал на себя ответственность работать, например, в бухгалтерии, его могли не трогать. Но если заключенный, тем более урка, был уличен в стукачестве или предательстве, то его «опускали» или могли вовсе убить, даже не требуя доказательств[15].
Интересна была и каста «опущенных». Это были либо доходяги, которые естественным путем скатывались и, как правило, погибали от голода и болезней, либо в прямом смысле «опущенные» урками самым порой жестоким и гнусным образом.
«Опущенные» затем превращались в последних рабов – они мыли сортиры, выполняли самую грязную работу, могли подвергаться непревзойденным по изощренности унижениям со стороны блатарей. И Ларионов сразу заметил, что жесткость правил и справедливость наказаний снижали количество как «опущенных», так и разнузданных блатарей. Это было очевидно сразу: уважение и беспристрастие со стороны администрации влекло за собой очеловечивание заключенных.
Ларионов, конечно, как только немного освоился в роли начальника, задал вопрос одному «блатарю»: «Почему систему каст не ликвидировать?» И получил ответ: «Потому что это не нужно администрации!» А администрации это не было нужно потому, что, во-первых, мало вообще кого волновала жизнь людей вне закона, и, во-вторых, потому, что так проще их контролировать и даже ликвидировать. А в некоторых случаях администрация побаивалась блатарей. Тот же саботаж мог закончиться и поножовщиной.
Далее Ларионов назначил сильных дневальных. Дневальные, по сути, были бригадирами в «домашних» условиях. Они помогали решать конфликты в бараках, следили за порядком и гигиеной, иногда играли даже роль психотерапевтов.
На производстве же Ларионов понял, что эффективность растет при формировании более малых бригад до двенадцати человек на делянке. Средняя бригада на делянках, подотчетных Ларионову, вырабатывала «на бумаге» по двести пятьдесят кубометров леса в месяц. Это почти в два раза стало превышать нормы, выполняемые прежде, в целом по лагпункту. Одной из причин роста производительности помимо состава бригад была система нарядов. Ларионов заметил, что при незначительной ротации бригада лучше срабатывалась и была эффективнее. В бригаде более тяжелой работой занимались мужчины (часто уголовники). Тяжелая работа состояла прежде всего в валке леса, чокеровке[16] и трелевке[17].
Некоторые женщины становились хорошими лесорубами, и в лагпункте «выросло» два бригадира-женщины – Варвара была одной из них. Но чокеровку и трелевку лучше было поручать мужчинам, как и корчевание пней – здесь вообще лучше всего работали крупные, сильные мужчины. А вот на подрубке сучков и даже толкании могли участвовать женщины. Подрубка сучков была тяжелой работой, но все же требовала меньше мышечной мощности для ее осуществления. Иногда мастерство было тут важнее силы.
Успехи были замечены начальством Ларионова, и вскоре ему дали погоны майора[18]. Как говорили урки: «Хозяину лыжи дали»[19].
Но все эти тонкости лесозаготовки прояснились со временем и благодаря тесному взаимодействию Ларионова с лесобазой, лесниками, учетчиками, бригадирами и точковщиками. Он вскоре понял, что система туфты была уже налажена в каждой сфере занятости зоны, особенно сопряженной с тяжелым трудом и нормами. Для отслеживания туфты и предотвращения злоупотреблений шулерством периодически он проводил ротацию в бригадах или на некоторое время определял наряды в новых областях – лесоруба мог определить на корчевание пней. Вскоре, когда бригадиры поняли, что это мешало выдавать план, туфта «урезонилась», чтобы удовлетворять и нормам, и ожиданиям хороших паек, и экономии сил.
Понял он, и почему «туфта» была неизбежна.
– Смотри, гражданин начальник, – кратко объяснил ему как-то суть вопроса складской дока, сплевывая махорку и щурясь с гордостью за ликбез самого майора НКВД. – Заказ откуда приходит? С самого верху. – Он ткнул пальцем в небо. – Им же надо рост показать. А откуда его взять, коль норма валки хоть режься, хоть топись, на рыло – одна? Вот ты можешь пять плошек супа зараз съесть? – Он ухмыльнулся. – То-то и оно. Кишка тонка. Хотя я бы не отказался от халявы! Вот и доходяги твои не могут больше нормы повалить, чтоб копыта не откинуть, и бабы твои сучков мерзлыми пальцами больше не
– С делянки не отходи, – сказала Ирине Клавка, как только они добрались до места, – снайперы снимут.
Ирина вздрогнула. Она вдруг сейчас стала понимать, как страшно было ее и всех здесь положение.
– Александрова! – крикнула бригадирша. – Иди к Савельеву.
Она махнула рукой в сторону мужчин, которые уже начали работать – кто пилами, кто топорами.
С трудом передвигаясь, Ирина пошла к ним, волоча тяжелый топор. Она смотрела издалека на Инессу Павловну, как та неуклюже пыталась подрубить сосну. Все это казалось спектаклем. Что могли нарубить эти инженеры, врачи, музыканты, учителя? Зачем был весь этот фарс, глупый и жестокий?
Савельев оказался мужчиной лет тридцати пяти. Это был уголовник – могучий и довольно высокий. Руки его сплошь украшали затейливые наколки. Они работали вдвоем. Ирина старалась Савельеву подражать, но топор то выскальзывал из ее замерзших пальцев, то при замахе заваливал ее назад. В какой-то момент кто-то крикнул: «Щемись!» – и сосна с треском рухнула.
– Ты что! – гаркнул Савельев. – Убьешься же!
Варвара, женщина сильная телом и духом, с уже начавшей меркнуть в ее сорок лет красотой, держала в руках десять мужиков и докладывала начальнику участка о нормах. Варвара знала, как грамотно гнать «туфту», то есть обманывать по нормам, и ее бригада всегда получала хорошие пайки, но никогда не была в лидерах. Варвара знала, что стоит бригаде вырваться в лидеры по нормам, как начальство начнет искать изъяны, усиливать наблюдение за работниками, чтобы не увеличивать пайки. Те, кто давал регулярно сверх нормы, быстро уставали, начинали спустя какое-то время болеть и умирали через год или раньше, а кто перебарщивал с «туфтой», мог загреметь и на дополнительный срок. Гнать «туфту» было делом филигранным. А Варвара заботилась о своих бригадных, и ее главная задача заключалась в умении работать, не привлекая особого внимания Грязлова, который лично курировал делянки, и при этом получать нормальные пайки, сохранив людей.
Савельев работал у Варвары уже несколько лет. Она его ценила как продуктивного работника и поставила Александрову к нему стажироваться. Варвара могла сделать Александрову сучкорезом, что было легче, чем валить лес, но от Грязлова пришло распоряжение новеньких ставить на подрубку, чтобы выжимать из них с первых же дней все соки – вгонять в ритм зоны, чтобы сломить остатки духа. Варвара знала, что постепенно ей удастся перекинуть их на более щадящий фронт, но пока она этого сделать не могла. Варвара была женщиной подкованной и знала, что лучше через несколько недель пойти к Грязлову и предложить ему перевести новеньких на сучкорубные работы. К Ларионову она сразу пойти не могла, так как Грязлов ей бы этого не простил и начал бы мешать в работе. Поэтому Варвара, ничего не говоря новым зэкам, просто поставила их к более опытным лесорубам.
Савельев окинул Ирину взглядом, посмотрел на ее красные руки.
– Я что-то тебя раньше не видал, позавчера привезли?
– Позавчера, – сказала она беспомощно. – А вы ловко это делаете.
Савельев усмехнулся.
– Ты тоже научишься. Тяжело первые десять лет, – засмеялся он, блеснув золотой фиксой. – Ну-ка, поди сюда, – вдруг сказал он. – Распахни вату.
Она послушно распахнула телогрейку. Он изучил ее платье и ноги.
– Щуплая. Штаны-то чего не выдали? Во дают! Одежда тебе нужна другая. Рейтузы теплые, чулки, кофта…
– А что, можно где-то достать? – спросила Ирина.
– Для тебя, киска, я подгоню лучшее. – Савельев улыбнулся.
Ирина смутилась.
– Не смейте фамильярничать, – сказала она спокойно и взяла топор.
– Я слов-то таких не знаю, – хмыкнул он. – Ладно, не дуйся. Тебя как зовут-то?
– Ирина.
– А я – Саня. Ну, что, Ириша, давай валить лес. Я за тобой присмотрю. Тебе бы очухаться… А так ты нарядная шмара.
Александрова решила, что это было что-то лестное, и улыбнулась Савельеву – на всякий случай.
Новенькие вливались в рабочий процесс тяжело, и тут многое зависело от бригадира и технолога на делянке.
После трех часов работы Ирина чувствовала, что у нее не только нет сил, но что она с трудом шевелится. Она сильно замерзла, руки ее не слушались. Она никогда не думала, что можно испытывать такие физические мучения. Прежде ее терзали только душевные страдания. Теперь они стали отодвигаться на второй план из-за постоянной физической боли. Тяготы, которые она прошла на этапе, хоть и были вызваны нередко физическими лишениями, все же больше связывались в ее уме с моральной болью от бытовых унижений и голодом. Теперь же она не могла даже думать о своей душе – так плохо было ее телу.