Алиса Клима – Вера (страница 34)

Ларионов прошел в кухню. Там сидели Валька и Федосья и пили чай. Увидев Ларионова, женщины встрепенулись.

– Случилось что? – засуетилась Федосья, не ожидая уже увидеть хозяина до утра.

– Ты зайди ко мне через полчаса, а Анисья пусть возвращается в барак, – приказал он.

Федосья так и сделала: свела недовольную Анисью в барак и вернулась к Вальке в кухню. Она плюхнулась на табурет и стала растирать ноги.

– Ой, хорошо как! – стонала она, потягивая горячий чай.

– Теть Федосья, чего это он Анисью спровадил? – любопытничала Валька. – Слышала, как она ругалась с ним?

Федосья кивнула и откусила сахар, а потом захлюпала чаем, отпивая из блюдца.

– Теть Федосья, а, может, че приключилось? Он второй день чернее тучи ходит. Как зверь в клетке, – не унималась Валька.

– Думается мне, у нас на носу перемены, – сказала она с прищуром бывалой осведомленности. – Девка ему одна приглянулась.

– Да ну?! Кто? – выпучила глаза Валька. – Татарка поди? Луноликая такая и крепкая.

Федосья издала смешок и махнула рукой.

– Да нет. Ирка Александрова – гордячка наша. У меня на это глаз-алмаз.

– Да вы что! Врать-то вы горазды, – засмеялась Валька. – Она ж страшная и тощая, как вобла! А Анисья – пава.

Валька встала, прошлась, копируя походку Анисьи, и захохотала.

– Тише ты, – шикнула Федосья. – Говорю тебе. Да не такая уж она и страшная – ей бы откормиться маленько да опериться. Зацепила она его чем-то, ей-богу, вот тебе крест.

Федосья быстро перекрестилась.

– Давеча послал ее в баню прибраться и сам туда пошел – ну ты знаешь. Никогда не ходил, а тут пошел. Долго был там, а потом вышел весь черный, злой. Видать, девка с характером. Есть отказалась, гордая, куда там. Нос воротит от него и дерзит – страху в ней нет. А он бесится.

Валька закатила глаза.

– И из этого вы решили, что она его зацепила? – недоверчиво сказала Валька.

– Молодая ты еще, – возразила Федосья. – Цыплят по осени считают. Интерес у него к ней какой-то. Я еще понаблюдаю, а потом, может, чего и решу. Девка она вроде добрая, только ершистая. Помочь бы ей тут устроиться.

– Завтра посмотрим. Если на лесоповал ее пошлет – ваша неправда, – хмыкнула Валька.

Когда Федосья пришла к Ларионову, он уже был достаточно выпивший и что-то писал.

– Вот записка для Пруста, – протянул он письмо Федосье. – Сошли завтра с Кузьмичом. Сядь.

Федосья присела и приготовилась. Ларионов подошел к окну, явно мешкая с разговором.

– Что в бараках? – спросил он непринужденно.

Федосья заморгала, пытаясь понять, откуда дует ветер, но понимая, что интересовал его только один барак.

– Анисья печальной сказалась, остальные все спят, – коротко ответила она.

– Все? – переспросил он.

Федосья пожала плечами.

– Ну, новенькие все, – подтвердила она.

– Что же нам делать с этой, как ее… Александровой? – проронил он и облокотился спиной о подоконник.

Федосья поджала губы, довольная правильностью своих предположений.

– А что с ней?

– Здорова она?

– Да вроде не жалуется. Только худая больно.

– Завтра пойдет на лесоповал, – сказал он вдруг. – Только Варваре скажи, пусть нормы не жмет на новеньких.

– Сделаю. Григорий Александрович, а вы бы к ним присмотрелись, побеседовали. Может, они на что еще сгодятся, – осторожно предложила Федосья.

Ларионов посмотрел на Федосью исподлобья.

– В свое время. Александрову надо поставить на место. Больно дерзкая и строптивая.

Федосья сочувственно кивала.

– А так она – ничего, – вкрадчиво продолжила Федосья. – Упрямство есть малость, но к ней надо с другим подходом – не через колено. Она – девка ученая, с изысками. Ей бы можно и тут по хозяйству со временем…

– Ну ладно, – оборвал ее Ларионов. – Я сказал, что будет видно.

Федосья ушла, зная уже, как ей действовать дальше.

Утром после завтрака, как обычно, заключенных построили, и Губина провела перекличку. Среди них была и Ирина. Ее назначили в бригаду Варвары. Варвара была лесорубом – одна из двух женщин-бригадиров в лагпункте. В ее бригаде работали сильные работники и выдавали хорошие нормы.

Было холодно и ветрено. Ирина чувствовала, что впереди их ожидает страшный день. Ларионов тоже вышел на плац в шинели и фуражке, щурясь от ветра. Он прошелся вдоль шеренг и остановился недалеко от Ирины. Они о чем-то говорили с Губиной, а потом та позвала Варвару и что-то втолковывала ей. Варвара бросила взгляд в сторону новеньких и кивнула. Потом Ларионов вернулся в избу, а заключенных строем повели под конвоем на делянки.

Шли они долго, с час, не меньше, и когда добрались до места, где должны были валить лес, Ирина уже чувствовала усталость.

Лагпункт Ларионова работал на лесобазу Тайгинского леспромхоза, который в тридцатые годы относился к Новосибирской области, но располагался фактически на границе Новосибирской и Кемеровской областей на расстоянии двухсот тридцати километров от Новосибирска, по северо-западной дороге, пролегающей через Красное на востоке, где находилась лесобаза, и через Кольцово или Гусиный брод на западе дороги.

На лесобазе в основном работали расконвоированные заключенные и наемные работники. На самом же лесоповале были заняты именно зэки лагпункта Ларионова.

Лесоповал считался в лагерях адом. Но многие заключенные отмечали и другие, более тяжелые и тоскливые работы: земляные или корчевание пней – более физически выматывающие и монотонные.

Лесозаготовительная промышленность имела сложное и комплексное устройство. Ларионову пришлось при назначении командующим лагпункта разбираться не только с порядком и бытом в лагпункте, но и с системой и нюансами лесозаготовки. Его предшественник проработал в лагпункте совсем недолго. После года работы его обвинили в сговоре с лесобазой и хищении государственного имущества и осудили на двадцать лет лишения свободы, сослав в Воркуту. Однако Ларионов пришел уже не на «нулевую» делянку. Работы были так или иначе развернуты, система хоть и малопонятная, но существовала.

Прочитать дополнительную информацию

Уже на этапе определения кубатуры лесники начинали мухлевать, показывая бо́льшую кубатуру, и тут не обходилось без туфты – прибавления объема к выполняемому плану. Ларионов понял это только тогда, когда однажды решил проверить склад с круглым лесом. Все звенья цепи стали очевидными. Цепь нельзя было разрубить (круговую поруку не так просто нарушить, а иногда и опасно), но и давать слишком много воли махинаторам тоже.

Когда Ларионов осознал эти тонкости, решил разобраться с ловкачами. Но вскоре осознал он и то, почему делать этого не следовало и что достаточно было дать им понять, что он в курсе их махинаций, чтобы лесники не «путали берега», как характеризовал их жульничество Кузьмич.

В течение первого года работы в лагпункте Ларионов выявил две фундаментальные проблемы: одна из них была организационно-бытовая, вторая – производственная. После решения этих корневых проблем стало легче двигаться дальше и удавалось управлять работами и лагпунктом более эффективно.

Первая проблема была связана со смешением среди контингента уголовников и политзаключенных. Тем не менее среди и тех и других были «работяги» и «придурки». Работягами считались все заключенные, задействованные на общих работах[14]. Придуркам вменялись «непыльные» подряды, в том числе учетчиков, лесников, сотрудников зоны, обеспечивающих делопроизводство и поддержку основного промысла – лесоповала.

Поскольку среди уголовников были урки или «блатари», жившие по жестким воровским законам, и уголовники, которые имели весьма косвенное отношение к строгому блатному миру (конокрады, мелкие экономические нарушители, «джентльмены удачи», нарушители паспортного режима и прочие далекие от блатного мира люди), первоочередно было разграничить урок и несистемных или неопасных уголовников, которые при социально благоприятных условиях в обществе вряд ли таковыми бы стали и имели достаточно неплохой шанс интегрироваться в обычную жизнь, выйдя из мест заключений.

Прежний начальник лагпункта не был, видимо, заинтересован в установлении порядка среди самих зэков. Дисциплина достигалась только наказаниями и угнетением заключенных. Ларионов достаточно быстро понял, что для выполнения рабочих задач необходимо ввести жесткий порядок на зоне и первым делом, насколько возможно, развести по разным баракам урок и безопасных уголовников и политзаключенных.

В некоторых бараках с политзаключенными уголовники все же были, но обычно неопасные и неагрессивные. Уже в течение нескольких недель дисциплина за счет этой меры улучшилась: снизились случаи драк, самоубийств, убийств, насилия и жалоб. При таком разделении не потребовалось далее отделять придурков от работяг. И работяги, и придурки делились с махровыми блатарями едой и всем остальным, что обеспечивало им относительно мирное существование, а блатарям позволяло не работать, играть по ночам в карты и потом отсыпаться днем в бараках. Их тунеядство было возможно только за счет паразитирования на других заключенных. А паразитирование было возможно только потому, что администрация это допускала.

Ларионов понимал, что авторитеты воров могли устроить саботаж в бараках, если их излишне пережимать. Поэтому он лично провел беседу с каждым и договорился о компромиссных правилах. Избежать договоров паханов и администрации на зоне было невозможно. Блатные были уважаемы среди своих, и вертикальные связи среди воров были нерушимы как на воле, так и на зоне: любое решение пахана было непререкаемым. Их расшатывание повлекло бы только рост внутренней преступности. Ларионов, например, позволял блатным в бараках использовать для удовлетворения своих прихотей женщин, но только тех, которые шли на это добровольно. Насилие было запрещено и жестко наказывалось неделями в ШИЗО, лишением передачек и прочими нетелесными наказаниями. Это равновесие установилось не сразу, но когда зэки поняли преимущества регламентов, признали Ларионова как «правильного» начальника. Главным образом им нравилось то, что Ларионов не стремился унижать людей, пользуясь положением. То есть, по воровскому «бусидо», он был «справедливым ментом».