Алиса Клима – Вера (страница 36)

Саня Савельев в какой-то момент подошел к ней и распахнул телогрейку.

– Поди сюда, погрейся.

Ирина заколебалась, но потом пошла. Она чувствовала дурной запах от его потного немытого торса, несмотря на холодный воздух, но это было теперь неважно. Он был теплый.

Вечером, когда они добрели до лагпункта, Ирина уже не могла плакать. Усталость была настолько нестерпимой, как и боль в конечностях, что все ее прежние терзания растворились. Это было удивительно, как быстро тело стало показывать, кто в доме хозяин, усыпляя тревоги привыкшего к капризам в удобствах ума. Ей теперь казалось, что ум мог терзать человека, только когда телу уютно и спокойно.

До ужина вошла Губина и кинула на вагонку, где сидела Ирина, ватные штаны, кофточку и пару варежек, и усмехнулась.

– Тебе от Сани Савельева, – бросила она и ушла.

Клавка переглянулась с Варварой-бригадиршей.

– Вот так дела! Что за шняга? – засмеялась она. – А ты шустрая. Повезло тебе.

– Почему? – удивилась Ирина. – Он был очень добр ко мне.

Женщины засмеялись. Инесса Павловна и Лариса Ломакина тоже выглядели озадаченнными.

– Да, он еще тот добряк, – протянула Клавка. – Только мотает срок за мокруху.

– За убийство, – пояснила Варвара, скидывая валенки.

Ирина вздрогнула. Но она не хотела судить этих людей. Он проявил заботу о ней, как же она могла его осуждать? Страдания тела, как оказалось, снижали и степень страхов. В обыденной обстановке она бы не посмела сближаться с преступником. Но на лесоповале страхи, мысли, предубеждения оказались мифическими сущностями, тогда как муки тела были сильно ощутимыми и единственно значимыми.

На следующий день все болело, и работать было еще тяжелее. Саня сказал ей сидеть на пне, пока он рубил, и брать топор, только когда подходят надзиратели. Иногда он подзывал ее и обнимал своей телогрейкой. Вечером он передал ей теплые рейтузы. Женщины ничего не говорили. Но в какой-то момент Варвара подсела к Ирине.

– Ну, как тебе работается с Саней? – спросила она.

– Хорошо, – оживленно ответила Ирина. – Он заботится обо мне. Я ему бесконечно благодарна.

– Эх ты, училка, – усмехнулась бригадирша. – Ты ко мне подойди, если он тебе что не то скажет, поняла?

– Хорошо, – пожала плечами Ирина.

Ирина быстро привыкла к Саньке и рассказывала ему о своей прежней жизни и работе. Поначалу Савельев ничего не говорил, но ее изысканность и знания нравились ему. Он часто переспрашивал ее слова, которые не понимал, ссылаясь на то, что она говорит «не по фене». А она читала ему наизусть стихи, объясняла смысл поступков литературных героев, и он смотрел на нее восхищенно и часто повторял, что ему никто и никогда ничего подобного не внушал.

Ирина почти не видела Ларионова. Только на плацу утром и иногда на вечернем разводе. Она постепенно стала привыкать к лагерю. Каждый день они узнавали новые тонкости лагерной жизни. И однажды на делянке Ирина узнала еще одну.

Как обычно, она работала при Савельеве. Пообедав рационом, они собирались уже идти валить новое дерево, как Савельев позвал ее погреться. Она уже привыкла к этому и не без радости залезла под его ватник, как под одеяло в детстве. Ирина чувствовала, как сопел Савельев, и ей показалось, что он касается ее головы.

– Ириша, – вдруг сказал он как-то глухо. – Уже почти две недели прошло, как мы с тобой вместе. Я привык к тебе. С тобой интересно как-то, что ли. Со мной такого никогда не было. Я еще так долго ни с одной не базарил[20].

Ирина засмеялась.

– Так это же хорошо! Я так соскучилась по урокам.

Савельев вдруг поцеловал ее в голову. Ирина вздрогнула.

– Что это вы, Саша?

– А что? – спросил он, и она увидела этот блеск, значение которого в глазах мужчины понимала. Это было желание. – Я же не железный. И так уже ждал долго.

– Я не понимаю, – пролепетала она.

– Ты же не девочка, – проронил Савельев. – Должна понимать.

Он вдруг плотно прижал ее.

– Ириша, сделай мне приятно, – шептал он, захватив ее со спины и не давая ей вывернуться. – Поласкай! Я уже месяц не был с бабой.

Ирина попыталась вырваться.

– Что же с вами?! Как же можно?

– Я тебя буду содержать, – продолжал он. – Ты у меня сытая и одетая будешь. Тебе что, жалко дать разок-другой?!

Она чувствовала, как слабеет.

– Не надо, вы не должны…

– Я сильно захотел тебя, – говорил он, стараясь опустить ее на снег.

Но она сама вдруг упала на спину и не шевелилась, глядя застывшими глазами в серое небо, на фоне которого, как башни заколдованного замка, темнели верхушки сосен.

– Ты чего? – промычал он немного растерянно, склонившись над ней.

Глава 10

– Ну что еще? – отозвался Ларионов на стук в дверь.

Федосья метнулась в кабинет, запыхавшись.

– Там Александрову с делянки доставили. Она там сознание потеряла!

Ларионов резко поднялся.

– Григорий Александрович, дело такое: ее Санька Савельев обхаживал, шмотки дарил, подкармливал, а она – дурочка – думала за просто так. А сегодня он ее там, видать, решил оприходовать. Что делать?

Ларионов принялся ходить по комнате.

– Цела? – спросил он робко, а потом взорвался: – А Варвара куда смотрела?!

– Да цела она, цела! Только испугалась, видно. Она сейчас в бараке. Сидит как статуя… А Варвара ее предупреждала, что в случае чего – к ней.

– Приведи Александрову, я должен с ней поговорить, – сказал он сурово.

– Давно пора, – буркнула Федосья и исчезла.

Ларионов не мог представить, что Ирина зашла так далеко с этим уркой. Он не мог унять волнение и быстро выпил коньяку.

Вскоре Федосья привела Ирину. Она вошла в его комнату и села на диван без приглашения. Ларионов налил коньяку и ей. Она запрокинула бокал и закашлялась. Он приготовил ей чай с сахаром и смотрел на нее, опершись о стол, пока она глотала непрерывно чай.

– Как такое могло приключиться? – спросил он спокойно, и она медленно подняла на него глаза, чувствуя какие-то незнакомые нотки в его голосе. В его взгляде не было прежних холода или резкости. Он выглядел озабоченным.

Внезапно все, что копилось в ней эти дни, вдруг стало литься наружу. Она не хотела даже скрывать своих мыслей и чувств от него. Одиночество измучило ее, и хоть она понимала, что Ларионов ей чужой, что он – начальник лагеря и, стало быть, враг, она не могла больше держать в себе напряжение последних месяцев.

– Там было так холодно и тяжело, – начала она, сжимая красными дрожащими пальцами стакан с чаем, – так одиноко. У меня сильно болели руки! Вы не представляете, как от мороза страшно болят руки… Он был добр ко мне, он согревал меня в своей телогрейке. Я прижималась к нему, чтобы не было так холодно. Потом он дал мне одежду, ведь у меня, кроме этого платья, ничего больше нет! – Ирина расплакалась, утирая нос и глаза рукавами фуфайки.

– Добр, – повторил Ларионов с досадой в голосе и снова вскочил. – Ты позволяла ему лапать себя!

– Но он просто согревал меня! – не выдержала она.

– Он – мужик и уголовник! – негодующе сказал Ларионов. – Тебе никогда не приходило в голову, что такие, как он, обычно не обнимают женщину по-дружески?

– Я читала ему стихи, – продолжала она, и Ларионов видел, как смягчился ее взгляд. – Я рассказывала ему о любви, о добре, о том, как поступают благородные люди…

– Что еще? – спросил он тихо.

– Я рассказывала ему, что люди ради дружбы и любви становятся другими, что любовь может пробудить в человеке самое хорошее, светлое. Мне казалось, он понимал меня…

Ларионов был мрачен, но одновременно в лице его было что-то еще.

– Григорий Александрович, не наказывайте его, – вдруг сказала она и опустила глаза.

– Почему же? – спросил он с досадой.

– Он доверял мне, и если вы его накажете, он больше не будет никому верить. Он же не виноват, что животное чувство взяло верх. Он вырос в горестных условиях и не знал любви и тепла.