Алиса Кингстоун – Между матерями (страница 5)

Помню, как он взял меня за руку.

Помню, что в какой-то момент мне стало легче просто потому, что он был рядом. Схватки продолжались двенадцать часов.

Двенадцать часов, которые показались мне одновременно несколькими днями и несколькими минутами.

Тогда я ещё была уверена, что всё идёт по плану.

Не знала только одного.

У моего сына были совершенно другие планы на своё появление на свет.

Первые несколько часов я держалась удивительно хорошо. По крайней мере, именно так мне казалось тогда. Я ходила по палате, старалась правильно дышать, вспоминала советы врачей и статьи, которые читала во время беременности. В какой-то момент мне даже показалось, что все рассказы о родах сильно преувеличены и женщины просто любят пугать друг друга. Сейчас я вспоминаю эту мысль с улыбкой. Видимо, природа специально позволяет человеку немного обманывать себя в начале пути.

Лиам всё время находился рядом. Иногда он держал меня за руку, иногда приносил воду, иногда просто молчал. За время наших отношений я успела заметить одну особенность его характера. Когда происходило что-то действительно серьёзное, он становился ещё тише обычного. Не потому, что не знал, что сказать. Просто считал, что в такие моменты присутствие важнее слов. Именно поэтому рядом с ним мне всегда было спокойно, даже когда самой ситуации спокойной назвать было нельзя.

Часы шли медленно. Схватки становились сильнее. Время от времени заходили врачи и акушерки, проверяли показатели, задавали вопросы и снова исчезали за дверью. Майский дождь, начавшийся ещё днём, так и не закончился. Иногда я слышала, как ветер бросает капли в окно, и почему-то это помогало отвлечься хотя бы на несколько секунд.

Чем дольше продолжались роды, тем меньше я замечала происходящее вокруг. Мир постепенно сузился до нескольких вещей: боли, дыхания, голоса врачей и руки Лиама в моей ладони. Всё остальное перестало существовать. В такие моменты человек не думает о будущем. Не думает о прошлом. Не думает о бытовых проблемах, деньгах, ремонте или семейных конфликтах. Остаётся только желание пережить ещё одну схватку, потом ещё одну и ещё одну.

Ближе к концу что-то начало идти не так.

Сначала я не поняла этого сама. Просто заметила, что лица врачей стали серьёзнее. Они начали чаще переглядываться между собой, проверять показатели и разговаривать тише. Потом в палате появились новые люди. Потом кто-то сказал, что нужно подготовить операционную.

До этого момента я искренне верила, что рожу самостоятельно.

Я готовилась именно к этому.

Представляла именно это.

Но иногда ребёнок принимает решение за всех остальных.

Мне объяснили ситуацию. Сейчас я уже не помню медицинских терминов и подробностей. Помню только ощущение внезапного страха, которое накрыло меня с головой. Всё происходило слишком быстро. Ещё несколько минут назад я думала о том, сколько времени осталось до рождения сына, а теперь вокруг меня двигались люди, готовившиеся к операции.

Лиам побледнел сильнее, чем я сама.

Если бы кто-нибудь тогда спросил меня, кто из нас двоих выглядел испуганнее, я бы без колебаний указала на мужа.

Он пытался сохранять спокойствие, но я видела его глаза.

Видела, как он переживает.

Видела, как крепче сжимает мою руку.

Наверное, именно тогда я окончательно перестала бояться за себя и начала бояться за ребёнка.

В операционной было холодно и слишком светло. Огромные лампы над головой казались ослепительными. Вокруг двигались люди в масках, звучали команды, пищала аппаратура. Я лежала неподвижно и чувствовала себя одновременно участником событий и сторонним наблюдателем. Всё происходило со мной, но в то же время будто не со мной.

Потом началось ожидание.

Самое длинное ожидание в моей жизни.

Наверное, прошло всего несколько минут.

Но мне показалось, что прошла вечность.

А потом я услышала плач.

Первый крик своего сына.

Никогда раньше я не слышала ничего подобного.

Он был громким.

Резким.

Возмущённым.

Самым прекрасным звуком на свете.

Я заплакала раньше, чем успела это осознать.

Оливер появился на свет майским вечером под шум дождя за окнами роддома.

Наш сын. Настоящий. Живой. После всех страхов. После всех потерь. После всех бессонных ночей и тревожных ожиданий.

В тот момент мне казалось, что всё самое сложное осталось позади.

Наивность вообще часто сопровождает счастье.

Первые часы после операции помню плохо. Боль возвращалась волнами. Меня постоянно будили, проверяли давление, задавали вопросы и проводили какие-то процедуры. Время потеряло привычный смысл. День смешался с ночью. Сон смешался с бодрствованием.

Но среди всего этого была одна мысль, которая не покидала меня ни на минуту.

У меня есть сын.

Когда мне впервые принесли Оливера, я смотрела на него так долго, что медсестра даже улыбнулась. Он оказался совсем не таким, каким я представляла его во время беременности. У него были крошечные пальцы, смешной нос и удивительно серьёзное выражение лица для человека, прожившего на свете всего несколько часов.

Я осторожно коснулась его щеки.

Он нахмурился.

Потом снова успокоился.

Именно тогда я впервые по-настоящему поверила, что всё это происходит на самом деле.

Роддом оказался самым странным местом из всех, где мне доводилось находиться. С одной стороны, это были самые счастливые дни моей жизни. С другой — одни из самых тяжёлых физически. Живот болел так сильно, что иногда мне казалось невозможным подняться с кровати. Каждый шаг превращался в маленькое испытание. Каждое посещение процедурного кабинета вызывало желание спрятаться под одеяло и не выходить оттуда до самой выписки. И всё же даже сквозь боль пробивалось счастье.

Лиам приезжал каждый день.

Иногда по нескольку раз.

Он привозил всё, что я просила.

Иногда даже то, о чём я не просила.

Моя мать передавала еду и несколько раз приходила сама. Тогда это казалось мне заботой, и я была искренне благодарна ей за помощь. Отец постоянно писал сообщения и спрашивал, как чувствует себя внук.

В те дни никто ещё не подозревал, насколько сильно изменятся наши отношения через год.

Тогда мы были просто семьёй, которая радовалась появлению нового человека.

А я мечтала только об одном.

Вернуться домой.

К своей кровати.

К своей кухне.

К привычной тишине.

И, конечно же, к Морти, который наверняка уже решил, что хозяева навсегда бросили его одного.

К концу недели мне казалось, что стены роддома начинают действовать на нервы сильнее, чем послеоперационная боль. Я скучала по дому так сильно, словно отсутствовала несколько месяцев, а не несколько дней. Скучала по собственной подушке, по привычному виду из окна, по запаху нашей квартиры и даже по мелочам, на которые раньше никогда не обращала внимания. Больше всего я скучала по Морти. Каждый раз, когда Лиам приезжал ко мне, я обязательно спрашивала, как ведёт себя кот. Он смеялся и отвечал, что Морти чувствует себя прекрасно, спит на нашей кровати и совершенно не переживает по поводу отсутствия хозяев. Но мне всё равно хотелось скорее вернуться домой.

День выписки оказался солнечным. После нескольких дождливых дней май наконец вспомнил, что почти закончилась весна. Медсестра помогла мне собрать документы, врачи в очередной раз объяснили рекомендации, а я слушала вполуха, потому что мысленно уже была на улице. Оливер мирно спал, не подозревая, что впереди его ждёт первая поездка домой.

Когда мы вышли из здания роддома, Лиам уже ждал нас возле машины. Я увидела его раньше, чем он заметил нас, и невольно улыбнулась. За эту неделю он выглядел более уставшим, чем обычно. Наверное, переживал не меньше моего. Под глазами появились лёгкие тени от недосыпа, а в руках он держал детское автокресло с таким серьёзным видом, словно нёс величайшую драгоценность на свете.