Алиса Бастиан – Карусель забвения (страница 4)

Повисла тишина.

—Оченьхороший, — помолчав, добавил Генри.

Габи вздохнула. Мысль о том, чтобы снова составить какую-либо карту, заранее удручала. Мысль о том, что на этом можно заработать денег, ложилась на вторую чашу весов. Всё это было так неожиданно…

— Не уверена, что я та, кто тебе нужен, — как и всегда, сказала она то, что было у неё на сердце.

— А вот я уверен. — Генри поднялся со ступеней, бросил огрызок яблока в урну, отряхнул штаны. — И за оплату не беспокойся.

— Дело не в оплате, — возразила Габи.

— Дело всегда в ней.

Габи хотела возмутиться, но поняла, что он прав. Так или иначе.

— Что за карта? — небрежно спросила она, словно её это ничуть не интересовало.

— Все подробности — через сорок минут, — Генри посмотрел на часы, потом на неё.

Часы были красивыми, старинными, но Габи показалось, что на них нет стрелок. Хотя стояла она далековато, чтобы точно судить.

— Почему не прямо сейчас?

— Как ты и сказала, с виду все здоровы.

Точно.

Морт-апатия проявлялась в течение часа; если они оба не заражены, они скоро в этом убедятся. В мире, где каждый научился касаться предметов, а не людей, час этот действительно стоил жизни.

— Надеюсь, что не только с виду.

— Я тоже. Давай пока пройдёмся. — Генри взял со ступени банку с сахаром, хотел положить в сумку, но передумал.

— Держи, — сказал он, осторожно протягивая банку Габи.

Её руки опередили её разум. Прижимая баночку к груди, она запоздало спросила:

— Это ещё зачем?

— Ненавижу сахар, — усмехнулся Генри.

Глава 6

Морт-апатия, так её называли. Пустота изнутри, жалкое подобие существования снаружи. Больше, чем апатия, чуть меньше, чем смерть. Они так и не узнали, откуда взялась эта страшная и бесстрастная сила, поглощающая одного за другим, как туман. Обволакивающая вены, поворачивающая вспять кровь, отнимающая волю, заслоняющая собой сознание. Будто самовольная сенсорная депривация — полное прекращение внешнего воздействия на органы чувств, расползающаяся по каждой клеточке тела. Тела, зацикливавшегося на том, что оно делало в момент проявления заражения. Сначала их были десятки, затем сотни. Люди, не реагирующие ни на что вокруг, снова и снова повторяющие одни и те же действия, без конца и без устали. Довольно быстро стало понятно, что морт-апатия заразна: конечно, они пытались помочь — конечно, они тоже пали. Заражённых нельзя было касаться, и их нельзя было спасти. Лекарства не существовало, выздоровления тоже. То, что они знали на сегодняшний день о морт-апатии, они могли узнать лишь опытным путём.

Например, то, что никакими силами нельзя было заставить человека прекратить свои действия, зацикленные заражением. Девочка в песочнице будет посыпать куклу песком неделями, под дождём и ветром, невозмутимо, пока не умрёт от жажды и голода — а произойдёт это нескоро, ведь морт-апатия притупляет необходимость в жизненно важных вещах, таких как еда и вода. Морт-апатия сама поддерживает функционирование, властвует безраздельно, не нуждаясь в дополнениях. Даже если оттащить девочку в дом и отобрать у неё куклу, её руки продолжат делать те же движения в любой обстановке.

Или то, что заражение проявляется в течение часа. Его механизм не был понятен до конца, но все знали: коснись источника безумия — и вскоре станешь таким же. Маленькая деревня застыла во времени и повседневных делах, превратившихся в бесконечную пытку, только из-за того, что один житель не знал, что он заражён, а другие поняли это лишь через час; к тому времени он продал покупателям десятки товаров, ненароком касаясь их руками, а те разнесли морт-апатию дальше.

И то, что даже к такому кошмару можно приспособиться. Минимум взаимодействий, небольшой временной карантин, внимательность — и эпидемия полусмерти становится не такой страшной. Спустя год заражений стало меньше; первое время морт-апатия распространялась стремительно, экспоненциально, потому что никто не был к ней готов и не знал её правил. Потом к ней привыкли.

Привыкли к тому, что жертв нельзя было даже по-человечески похоронить. Их нельзя было трогать и они всё равно не лежали бы в могиле спокойно. Кто-то убивал своих любимых, не в силах смотреть, как они страдают, — вернее, не в силах страдать, смотря, как те стали отторжением жизни. Ничего не выражающим, ничего не ощущающим, бесконечным и неостановимым никакими силами. Кто-то отрицал такое решение и тешил себя надеждой, продолжая приходить к ним, каждый раз молясь о чуде. Кто-то просто был не способен ни на убийство, ни на пытку лицезрением, и уезжал прочь, бросая ребёнка, жену или отца. Когда бы он ни вернулся, они бы его ждали. Такие же, как когда он уехал.

Привыкли к тому, что каждый шарахается друг от друга, и к тому, что с виду ни один признак не скажет тебе о возможном заражении. Сам человек тоже не ощущал ничего необычного вплоть до того момента, когда переставал ощущать что-либо вообще.

Привыкли к тому, что тут и там встречались люди с пустыми лицами и прозрачными глазами, день за днём совершающие одни и те же движения. Что они стали тяжёлыми, удручающими памятниками прошлой жизни, которая может никогда не вернуться. К тому, что в этом нет их вины.

И к тому, что морт-апатия уже не была чем-то из ряда вон выходящим.

Глава 7

Кто-то стоял в канаве и копал её. Без лопаты.

Габи отвела глаза, как и все остальные. Лопату осторожно конфисковали, иначе несчастный докопал бы до центра Земли, но движение сохранилось. Видимо, у заразившегося не было родственников — Габи подумала так, потому что сама ни за что бы не оставила своего стоять по пояс в грязевой жиже. Всеобщим голосованием было принято решение не убивать всех заражённых. Причина была одна, и она была проста: надежда. Кто знает, может, в один прекрасный день они повернут голову, посмотрят тебе прямо в глаза и снова вернутся в жизнь. Лекарства не было, нет и вряд ли будет, потому что это не болезнь тела, с которыми они умели неплохо бороться. Это поражение души, заточение в темницу, задувание пламени свечи. Им оставались лишь надежда — и смелость. Избавить от мучений (в том числе и себя) могли только родственники, но и те не всегда решались на такой поступок. Особенно когда дело касалось детей. Поэтому оставленных заражённых всё ещё было достаточно. Некоторых из них осторожно огораживали красной лентой на колышках. Правда, не ко всем можно было подобраться. Убитых заражённых в конце концов решили просто осторожно сталкивать в вырытую поблизости яму и засыпать землёй или песком, потому что после одного душераздирающего прощания матери с убитым ею же ребёнком и трогательных похорон мать нашли раз за разом застилающей опустевшую кровать сына. Без постельного белья, без признаков жизни в глазах. Может быть, она заразилась где-то ещё. А может, даже труп оставался заразным, так что прикасаться к мёртвым больше никто не хотел. Риск был слишком велик для того, чтобы выяснять правду самим.

Так они и жили — те, кто был здоров, напрягались при виде не-то-чтобы-живых заражённых, отводили взгляд и осторожно спешили прочь. В этом Габи ничем не отличалась от других.

Перчатки, конечно, тоже не спасали от заражения. Ей было интересно, зачем Генри их носит? Вроде было не так уж холодно. Они отошли от «БИСТРа» уже на значительное расстояние, приближаясь к границе деревни. Все их земли — ну,почтивсе — были лишь соседствующими деревнями, соединёнными или разделёнными природным ландшафтом. Канава и была этой границей; наверное, её хотели углубить, и один из работников пал жертвой морт-апатии. Габи не знала, куда они идут, но нарушать молчание ей не хотелось. Молчание это не было злым или напряжённым; они просто ждали положенное время, чтобы продолжить разговор, если оба ещё будут в состоянии это сделать.

— Ладно, — сказал наконец Генри, кивнув на две деревянные скамьи. Канава к тому времени осталась где-то позади. — Подождём здесь.

Он опустился на одну, Габи села на скамейку напротив, положила сумку рядом. Подумала закинуть ногу на ногу, как она привыкла сидеть, но почему-то ей стало неудобно. Генри сидел ровно — длинные ноги согнуты под прямым углом, руки на коленях, — словно ожидал важного объявления и никак не мог расслабиться. Вообще-то, подумала Габи, так оно и было. Потом подумала, что если она каким-то образом умудрилась заразиться и уже не встанет с этой скамьи, пусть хотя бы это будет удобно. Она чуть привстала, поправила длинную тёмно-зелёную юбку, откинулась на деревянную спинку, положила на неё расправленные руки и —о, да,— закинула ногу на другую. Ей было всё равно, как она выглядит. Она рассматривала свои потрёпанные ботильоны на маленьком стоптанном каблуке, землю, травинки, пробивающиеся рядом с ножками скамейки. Что угодно, только не Генри. Она отвыкла от прямого зрительного контакта. Отвыкла сидеть друг напротив друга. Пусть даже на расстоянии пяти метров. Внезапно Габи уловила движение и непроизвольно вскинула глаза: Генри сел точно так же, как она.

Пришла ли ему в голову та же мысль о морт-апатии?

Он не улыбался, не выискивал в ней признаки заражения, не оценивал её. Просто смотрел. Габи это не нравилось, но она не могла понять, почему. Ей снова стало неуютно. Зачем она согласилась? Она посмотрела на темнеющее вечернее небо и закрыла глаза. Генри исчез, но остались его контуры. Кожа, сильно обтягивающая череп. Чёрный потрёпанный плащ, из-под которого выглядывают рукава белой рубашки. Чёрные перчатки.Банка сахара.Она чуть улыбнулась, вспомнив о ней. Прикинула, что можно будет сделать с ней — и с деньгами, которые она получит за составление карты. Настолько размечталась, что вздрогнула, услышав его голос: