Алиса Арчер – Объект 9 (страница 9)
Глава 7
Дни в институте текли медленно, неторопливо. Большую часть времени я проводил в комнате, где меня разместил Осокин, лежал на кровати, пялился на пустые белые стены, много спал. Без снов и тяжелых видений, когда врачи давали снотворное, и рваным тревожным сном после того, как действие таблеток заканчивалось.
Врачи, что осматривали меня, сошлись во мнении, что те три дня, в которые я не принадлежал себе, я провел на улице. Я был простужен, ослаблен, сильно потерял в весе и, судя по активности префронтальной коры и миндалевидных тел, все это время не спал. На правой ноге, ниже колена, кровоточила огромная ссадина, левая лодыжка распухла и сильно болела. Меня перевязали, вкололи антибиотики, миорелаксанты, противостолбнячную сыворотку. И каждый день таскали на процедуры и сканирование мозговой активности.
Также мне назначили беседы с психологом.
Сегодня мы встречались с ней во второй раз, и я надеялся, что сеанс пройдет несколько легче, чем в первый. Открывать душу перед незнакомым человеком, пусть даже и специалистом по преодолению кризисных состояний, для меня было сродни эмоциональной катастрофе и лишь усугубляло фрустрацию. И несмотря на то, что Марина вела беседу очень деликатно, старалась не касаться особенно болезненных для меня тем, я еле отсидел положенный час и вышел из ее кабинета с разодранными в кровь пальцами.
Марина вошла в комнату за две минуты до начала сеанса. Весь ее вид излучал спокойствие и уверенность – строгие очки в коричневой оправе, прямое светлое каре, серый костюм идеально сидел на подтянутой фигуре. Увидев мое хмурое лицо, она ободряюще улыбнулась и сказала:
– Здравствуйте, Кирилл. Как вы себя чувствуете сегодня?
– Нормально, – буркнул я в ответ, решив оставить при себе желание немедленно провалиться сквозь землю при ее появлении. Сил вести светский диалог не было совершенно, хотелось лечь и вырубиться часов этак на десять.
– Хорошо, – кивнула Марина. – Сегодня наша встреча продлится шестьдесят минут. О чем вы хотели бы поговорить?
Она села за стол, достала блокнот и выжидающе уставилась на меня.
– Даже не знаю, – сказал я. – О чем угодно. Но только не о моих отношениях с семьей.
– Вы снова пытались связаться с ними?
– Да. Безрезультатно. Бесконечные гудки, затем связь обрывается.
– Мне жаль, Кирилл. Может, обсудим, что бы вы сказали сестре?
Взгляд Марины выражал настолько профессиональное участие, что мне стало тошно. Я не ответил.
– Понимаю, вам тяжело говорить об этом, – кивнула она. – Мы обязательно справимся со всеми трудностями. Поделитесь тем, что беспокоит вас прямо сейчас. Все, что вы расскажете, останется в этой комнате.
– Я плохо сплю. Практически не могу уснуть без таблеток. А если удается заснуть, просыпаюсь через десять-пятнадцать минут, и все начинается сначала.
– Вы говорили, что видите плохие сны? Не хотите рассказать мне о них?
– Нет…
Я вдруг почувствовал странную тяжесть во всем теле, точнее, даже не тяжесть, а сильное, почти болезненное давление. Словно воздух вокруг потерял невесомость, превратившись в стремительно застывающий кисель. Раздался испуганный всхлип, и, взглянув на Марину, я увидел, что она застыла на стуле, в неестественной вытянутой позе, с поднятой рукой и обращенной к лицу ладонью, будто она пыталась дотянуться пальцами до своих глаз.
– Я ничего не вижу, – прошептала Марина. Затем с ее губ сорвалось нечленораздельное мычание, словно ей внезапно заткнули рот кляпом.
Перед глазами повисла серая пелена. Она сгущалась и темнела, пока не стала абсолютно непроницаемой тьмой. И вместе с ней пришел страх. Разум буквально смяла чудовищная волна всепоглощающего дикого ужаса. Я не мог шевелиться, не мог кричать, воздух с невероятным трудом проникал в легкие, грудная клетка разрывалась от боли. И я знал, как непреложную истину, что это никогда не пройдет. Мне не выбраться, не сбежать из этих тисков. Единственное, что могло бы спасти меня, – смерть, но не было способа ее приблизить. Не было ничего, кроме тьмы, и тяжести, сковывающей тело, и мертвой неестественной тишины. Я чувствовал, что разум не справляется с паникой, отступает перед безумием, и не противился этому, не в силах совладать с невыносимыми ощущениями.
Не знаю, сколько прошло времени, но случайно промелькнувший в мыслях образ родителей позволил мне удержаться в сознании. Я уцепился за него, пытаясь по крупицам воссоздать в памяти их облик. У мамы глаза синие, волосы цвета спелой пшеницы, а у отца светло-русые, с рано пробившейся сединой. У мамы красное платье и шрам на предплечье, а у отца родимое пятно…
– Кирилл, вы слышите меня? – Тревожный голос пробился из темноты, столь тихий, что, казалось, говоривший находится очень далеко. – Кирилл, пожалуйста, не сдавайтесь! Слушайте меня! Вы можете это преодолеть!
Знакомый голос. Я слышал его когда-то, очень давно, в другой жизни. И он уже о чем-то предупреждал меня или просил… не могу вспомнить. Не могу сосредоточиться, слишком больно…
– Кирилл, я держу вас за руку, слышите? Вы чувствуете мою руку? Я здесь!
Собрав все силы, я сконцентрировался на собственном теле. На тяжести, что не давала полноценно вздохнуть, на жуткой боли. Мне показалось, в правой ладони теплился уголек. Крошечный, едва ощутимый, но я обрадовался ему, рванулся навстречу. И снова услышал голос:
– Он реагирует! Реагирует! Боритесь, Кирилл, пожалуйста!
Кажется, голос звучал уже ближе. Мне стало легче дышать. Совсем немного, но я почувствовал, как злобное безумие начинает отступать. А вот боль усилилась. Но, как ни странно, это позволило мне использовать ее как маяк. Я лучше чувствовал свое тело. Удары бешено колотящегося сердца, напряженные мышцы. И маленькую ладонь, держащую меня за руку.
– Почему… Первый… не успокаивает его? – послышался новый голос, хриплый и сдавленный, с трудом выговаривающий слова.
– Его блокирует импульсник! Сегодня же день терапии!
– Прерви процедуру, Рита… иначе мы не справимся… скорее!
– Я не могу отпустить его! Мы и так потеряли слишком многих!
– Хорошо… Я попробую… сам.
Мир снова погрузился в тишину. Я балансировал на тонкой грани между реальностью и беспросветной тьмой и чувствовал, что еще немного – и я соскользну в бездонное чрево последней. Мне не удержаться. Силы стремительно покидали меня, я больше не слышал голосов, не чувствовал тепла руки. Тьма подступала все ближе и ближе, дробя меня на осколки, перемалывая и пожирая то, что я отчаянно пытался сохранить. Когда же я полностью провалился в нее, то внезапно увидел себя со стороны. Я лежал на полу в комнате отдыха, но ее стены, пол и потолок покрывала отвратительная влажная ржавчина. Она сочилась из каждой щели, шевелилась, будто живая, тянула ко мне щупальца из буро-оранжевой слизи – еще немного, и мое тело полностью исчезнет под ее потоком. И тогда навсегда исчезну я сам.
И вдруг все закончилось. Болезненная тяжесть сменилась невесомостью, страх уступил место покою, желание смерти ушло. Я словно оказался в реке, которая несла меня, укачивая на неторопливых волнах. Приятных, мирных, но бесконечно и невыразимо чужих. Я чувствовал, что все еще нахожусь под властью чужой воли, холодной, рассудительной, гораздо более могучей, чем обрушившееся на меня безумие. Она заполняла собой каждую клетку, каждый нейрон, каждый атом моего тела, рождая понимание, что эту силу мне никогда не одолеть. И ощутив на себе взгляд, одновременно пристальный и равнодушный, я осознал, что то, что смотрит на меня, не может быть человеком. По телу пробежала дрожь, и тысяча голосов, оглушающе неслышных, отдали мне приказ: «Спи». И мир для меня погас.
Когда я снова пришел в себя, за окнами стояла глубокая ночь. Голова была тяжелой, будто с похмелья, во всем теле ощущалась слабость, сильно хотелось пить. Я сполз с кровати, дотащился до туалета, открыл кран. В обычное время я бы побрезговал пить сырую воду, тем более что кулер с водой находился в конце коридора, но сил двигаться не было. Взглянув в зеркало, увидел, что белки глаз стали красными – у меня полопались капилляры. Память взорвалась образами: я вспомнил, как выглядел глаз Маргариты, и понял, что вчера слышал ее голос. Именно она держала меня за руку, убеждала не сдаваться, помогала отыскать путь из тьмы и ужаса. Внутри шевельнулся страх. И вместе с тем злость. Что произошло вчера? Чем они здесь занимаются?
Забыв об усталости, я вышел в коридор. Спустился на первый этаж и увидел, что дверь, ведущая во внутренний двор института, открыта. Оттуда веяло холодом, но, ощутив прикосновение воздуха к лицу, я сам не заметил, как оказался на улице. Свободно дышать полной грудью – какое это, оказывается, счастье! А шевелить руками и ногами, самостоятельно передвигаться – невероятное блаженство. Внезапный приступ эйфории схлынул, как только я увидел, что во дворе рядами лежат черные пластиковые мешки. Я осторожно приблизился. Потянул молнию на одном из мешков, уже догадываясь, что увижу. Внутри лежал мертвый человек. Я расстегнул следующий мешок и отшатнулся. Марина! Остывшее тело психолога лежало передо мной, на лице так и осталось испуганное выражение. Я посчитал мешки – значит, прошлую ночь не пережили девять человек. Что же случилось?