Алиса Арчер – Объект 9 (страница 2)
– Меня интересуют исследования Соболя. То, над чем он работал перед тем, как исчез. Сойдет любая информация о его возможном местонахождении. И даже ваши предположения о том, куда он пропал.
«Сойдет»? Я мысленно акцентировал это слово: мало кто из обращавшихся ко мне клиентов использовал его. Точнее, никто и никогда не описывал желаемый итог подобной пренебрежительной формулировкой. Заказчикам необходим конкретный ответ, и даже в самых безнадежных случаях они надеются, что мой ответ принесет им пользу. Неужели Осокин прождал больше одиннадцати часов ради дела столь незначительного, что для него и впрямь «сойдет» любой результат? И его обещание заплатить вчетверо больше… Что-то тут явно не сходится.
– Боюсь, я все же вынужден отказаться от вашего предложения, – сказал я, поразмыслив. Осокин заметно сник, в глазах на мгновение промелькнула досада, но он быстро взял себя в руки.
– Почему? – По его тону я понял, что он не собирается сдаваться. – Я предлагаю вам несложную работу за очень хорошие деньги.
Именно это меня и смущает, подумал я, а вслух ответил:
– Мне сложно работать, когда я не понимаю мотивации клиента. Обычно ко мне приходят с просьбой отыскать пропавшего родственника или друга, помочь разобраться в семейной ситуации, но никак не найти совершенно постороннего человека во имя абсолютно непонятных целей.
Осокин задумался. Несколько минут постоял, уставившись в одну точку, затем тяжело вздохнул и проговорил:
– Видите ли, я не зря упомянул дело Красильникова. Вы тот, кто понимает, почему ему нельзя было позволить сесть в самолет. Бог знает сколько бед принесли бы те формулы, попади они в руки конкурентов. Так вот, у меня есть основания предполагать, что Соболю удалось то, что не удалось Красильникову. А это значит, что мы уже опоздали на шестнадцать лет. Мне нужна, – он сделал паузу, словно подбирая слова, – любая информация о том, с кем он контактировал перед исчезновением, с кем общался внутри института. Ведь есть вероятность, что его просто использовали и разработки вывез кто-то другой.
– А Соболя закатали в асфальт, – кивнул я.
Осокин позеленел.
– Н-нет, – запинаясь, произнес он, – найденные кости… принадлежали совсем другому человеку.
– О, я не это имел в виду. – Увидев его замешательство, я смутился. – Я просто пошутил. Неудачно.
В кабинете повисла тишина. Осокин ждал моего ответа, а я, не стесняясь, обдумывал его слова, параллельно вспоминая о деле четырехлетней давности, к которому меня привела случайность.
В беседе с клиентом, нанявшим меня разыскать нечистого на руку жениха своей дочери, укравшего, помимо прочего семейного добра, боевые награды деда, я имел неосторожность высказать мнение о мерзавцах, для которых трагическая история страны лишь повод для наживы. Со временем разговор перетек в более абстрактное русло, коснулся патриотизма, и я упомянул, что, хоть и не считаю себя ярым патриотом, уверен, что если гадить в своем собственном доме, то лучше в нем однозначно не станет. Спустя три месяца у меня на пороге появился представитель власти, и я оказался вовлечен в промышленные секреты госкорпораций.
Работа шла тяжело, мне приходилось продираться через множество запретов и ограничений, связанных с защитой технологических и коммерческих тайн, но я чувствовал, что занимаюсь действительно важной задачей. Красильников был сволочью, пытавшейся продать новейшие научные разработки за границу; упустить его значило обесценить годы исследований целого сообщества ученых. И я ни о чем не жалел, хоть и стал свидетелем довольно грубой работы спецслужб.
Прикинув все за и против и чувствуя зарождающийся внутри интерес, я ответил Осокину согласием, оговорив, впрочем, что результат, скорее всего, его разочарует. На что тот повторил, что удовлетворится самыми незначительными данными и в любом случае заплатит. Не стал спорить, когда я уточнил, что работаю по предоплате, и сразу перевел мне половину оговоренной суммы. Пообещал выслать необходимую информацию на электронный ящик и, еще раз извинившись за неловкую ситуацию, направился к выходу. Уже стоя на пороге, он вдруг застыл на мгновение, словно вспоминая о чем-то, затем развернулся и уставился на меня бесконечно усталым взглядом. Несколько секунд молчал и затем тихо и очень серьезно произнес слова, отозвавшиеся в моем сознании чувством необъяснимой тревоги:
– Я сам свяжусь с вами через пару недель. До этого момента прошу не звонить мне и не пытаться найти меня иными путями. И особая просьба – держитесь как можно дальше от Института сложных атомных технологий. Ради вашей же безопасности.
Глава 2
Ничто никогда не происходит без причины. Любое событие, самое необъяснимое на первый взгляд, состоит из множественной цепи причинно-следственных связей, которые ему предшествовали. И, занимаясь поиском пропавших людей, одним из ключевых факторов успеха я всегда считал установление причин, по которым эти люди захотели исчезнуть. Или причин, по которым кто-то другой желал их исчезновения.
Я потратил три дня на изучение папок с материалами дела Соболя, взятых на время у прикормленного архивиста, и испытал обширную гамму чувств – от жгучего любопытства до почти болезненного разочарования. И даже некоторых сожалений, что узнал о нем так поздно. Я не отказался бы принять участие в расследовании тогда – шестнадцать лет назад – и попробовать разгадать эту крайне необычную загадку.
Но теперь, спустя столько лет, невозможно закрыть все белые пятна и найти ответы на вопросы, которые возникали в голове жалящим разум роем, пока я читал полицейские отчеты и смотрел приложенные к делу видеофайлы.
Высокий мужчина в сером пиджаке и черных джинсах выходит из автомобиля, захлопывает дверцу и нажимает кнопку сигнализации на брелоке. Пересекает двор, в четыре шага преодолевает шесть ступеней и исчезает за тяжелыми деревянными дверями. Его движения скупы и конкретны, он не оглядывается, не смотрит по сторонам, весь его путь от машины до дверей института занимает сорок две секунды. Эта запись последняя, на которой можно увидеть Павла Соболя, перед тем как он бесследно исчез.
Его Chevrolet Cruze так и остался на стоянке института: легкая куртка брошена на заднее сиденье, в бардачке полный комплект документов и четыре билета в цирк на ближайшее воскресенье. В 8:36 он приложил пропуск к считывателю на турникете, поздоровался с охранником и уборщицей. В 8:45 взял стакан чая с лимоном в столовой института и поднялся на третий этаж в свой рабочий кабинет. Все. Больше информации нет. Исходя из материалов дела, в этот день Соболя больше никто не видел. Он не позвонил жене в обеденный перерыв, не появился в курилке, не зашел попрощаться с коллегами в конце дня.
В том, что мне не удастся обнаружить никаких следов, я ни секунды не сомневался. Дело об исчезновении молодого ученого было резонансным и широко освещалось средствами массовой информации. По факту пропажи Соболя было заведено уголовное дело, несмотря на фактическое отсутствие оснований считать его исчезновение криминальным. Полиция сделала все, что могла. Но, как я видел сейчас эту историю, у них не было ни единого шанса найти его. Кто бы ни позаботился о сохранении своих секретов, он сделал это несокрушимо профессионально.
Не сомневался я и в том, что Павел Соболь мертв. Более того, я был уверен, что он умер в тот же самый день, в который исчез. И это косвенно подтверждалось несколькими фактами.
Факт номер один: у Павла Соболя не было причин пропадать. Родившись в обеспеченной профессорской семье, он с ранних лет проявлял интерес к работе отца и выбрал своей специальностью семейное дело – микробиологию. Окончив институт, защитил диссертацию, получил ученую степень. В двадцать семь лет на конференции по молекулярной генетике встретил будущую жену – очаровательную журналистку, бравшую у него интервью. Три года отношений переросли в крепкий брак, в котором родилось двое детей. Все, кто знал их семью, отзывались о них как об исключительно благополучных и доброжелательных людях.
Отсутствие серьезных внутрисемейных проблем подтверждалось и тем, насколько активно семья Соболя участвовала в его поиске. Они не хотели сдаваться. Не дожидаясь результатов официального расследования, обращались к частным агентам, тратили огромные средства, оплачивая всевозможные услуги по розыску, и до последнего верили, что их родной человек вернется. Однако ни полиции, ни частным детективам не удалось обнаружить ни малейшей зацепки. Павел Соболь просто исчез.
Факт номер два: невозможность установить точное время исчезновения. Сколько я ни пытался, я не мог представить механику пропажи этого человека. Пробовал разложить ситуацию на составляющие, снова и снова перебирая в уме известные данные.
8:36 – Соболь входит в здание.
8:45 – покупает в столовой чай.
Около одиннадцати утра в лабораторию заглядывает его коллега – Игорь Корнев – и, не найдя Соболя, уходит в курилку один. Можно ли утверждать, что в это время Павла Соболя уже не было в здании? Или он отлучался в туалет? Находился в другом помещении? Информации нет. Опрошенные коллеги подтверждали, что видели Соболя с утра в столовой, но в течение дня не встречали его в коридорах института. Но этот факт не служил доказательством того, что его там не было.