Алинда Ивлева – Вдогонку за солнцем (страница 5)
Дед продул неуверенно свой, похоже, ещё времен революции, горн. Снова взвились кострами синие ночи. Мы маршировали. На линейку.
– Надо бежать!
– Ты что!? – испуганно зыркнула Леванюк, она хоть и крупнее меня и старше на три месяца, но такая трусиха.
– Я в этом Гестапо не останусь, – и когда пионерский отряд прошагал после линейки к столовой, Адольфовна отвлеклась на беседу с другой вожатой, я рванула к административному корпусу. Знала, что, когда время обеда, там пусто, словно всех потравили дихлофосом, как тараканов. Домашний телефон помнила наизусть. «Мамочка, мамочка, возьми трубку».
– Алло, – уставший тихий голос, такой родной.
– Мамочка, миленькая, прошу, заберите меня домой или приезжайте в выходные. Я здесь не смогу, – голос сорвался на рыдания.
– Что случилось? – Мама была недовольна.
– Ничего, – я поняла, что просьба моя словно дуновение ветерка в июльскую жару по её тону.
Зареванная, незаметно присоединилась к обедающим, как удав заглотила лагерную еду. Оля понимающе подбадривала взглядом.
– Ночью пойдём до дороги, там на попутках доедем до вокзала, – я была решительно настроена.
– Меня родаки убьют, я не пойду, – Оля сдалась без боя.
– Тогда я подговорю Тольку, у него друзья – старшаки, они в магазин сами ходят, дорогу знают, проведут, – подруга поняла, меня остановит только цунами.
Ночью, когда только лунная посеребренная дорожка освещала дымчатую вуаль над торфяным озером, беглый отряд из пионера-лагеря «Орлёнок» пытался отдышаться под остервенелый писк комаров у тёмной воды. Серёга, из старшего отряда, сказал: "Если дойдём до озера, значит, полпути до трассы преодолели". На наших койках в это время мирно посапывали скомканные полотенца и тёплые вещи.
Даже в лесном сумраке был виден беззубый улыбчивый рот Толяна, будто в смертельной схватке потерял пару зубов. Он привирал, что в схватке с врагами потерял зубы. Но весь лагерь знал – свалился неудачно с велика. Вадим предложил искупаться и двигаться дальше. Свобода же. Я сразу отказалась.
– Надо бы костёр разжечь, у дворника спички стырил и вот, газеты, – из-за шиворота спортивки Толян достал пачку мятых газетных листов.
Оля в последний момент передумала и увязалась с нами, бурча, брюзжа и спотыкаясь об каждый корень, она доплелась к озеру. И теперь, надув губы, пыталась подпалить бумагу. Лист заискрился неоновыми языками, Толик и я быстро подкинули сухостоя и высохшую кору. Апельсиновое танго осветило лесную ночь. В этот момент взгляд выхватил статью в газете. Фото протокольных рож и заголовок: «сбежали трое заключённых, предположительно скрываются возле пионерлагерей Орлёнок, Мечта, Юность».
– Орлёнок… – в приступе паники я зажала рот руками и перешла на шёпот.
– Ха, ты че зэков боишься? – вылез из воды трясущийся Вадик в длинных сатиновых трусах, быстро напялил футболку и уселся к костру.
– А ты не боишься? – подруга развернулась к пловцу, и уже тряслась так, словно её только достали из морозилки.
– А че их бояться, с нас и взять-то нечего, – Толян развеял обстановку.
– Но я бы тут не засиживался, а то засекут по любому, – Вадик, стуча зубами, уже запихивал мокрые ноги в штаны и кеды. По-пионерски тушим костёр и валим, – пацаны встали у огня наизготовку. Мы отвернулись. Зашипели угольки и дымок взвился ввысь.
Мелкими перебежками продолжили путь. Темень хоть глаз выколи, но парни похоже знали дорогу. Машин по-прежнему не было слышно. Только лесные жители перекрикивались между собой и перешёптывались сосны с осинами. Зыбкий страх все больше сковывал внутренности.
Неожиданно, все разом, мы учуяли запах костра и чего-то копченого. Подкравшись поближе, скрываясь за деревьями, мы увидели три чёрных ссутулившихся над огнём силуэта. Мы разом приникли к влажной траве, колючки сосновые впились в руки и коленки, словно спицы. У парней исчезла бравада. Стали тихо отступать. Вдруг, где-то совсем рядом, раздался тягучий ломающийся голос:
– Может, братва, сперва маленькую раздавим, потом остальными закусим.
Первая с жуткими криками рванула Ольга. Мы как команчи сиганули следом. Благо я и подруга легкоатлетки. Наш огонёк ещё дымился и фырчал. По нему-то нас и нашли перепуганные пионервожатые, которые обыскали к тому времени весь лагерь. Утром приехала милиция и собаки. Адольфовна разговаривала на птичьем языке. Мы не разбирали ни слова. Мальчишек сразу отделили от спортсменок. Позвонили отцу днём, и врач «Орленка» молил забрать меня срочно домой, потому что у ребёнка высокая температура.
Когда приехали за мной родители, мама озадаченно потрогала голову. Не горячая. Папа провёл личную беседу с начальником детского учреждения. Не знаю, чем закончился их разговор, но меня забрали. А Ольга осталась. Больше в лагерях я не бывала. Когда жёлтое такси выехало за ворота из громкоговорителя донеслись обрывки песни: «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца». Я была счастлива.
Клубничное счастье
В 80-е подрабатывали все мои ровесники, если родители не были работниками "Интуриста" и не ходили в загранку. А в шеснадцать все подростки мечтали о джинсах Левайс. И да, тогда за них продавали Родину. Старшая подруга, по большому блату, в сезон сбора клубники взяла меня в совхоз. Туда брали только физически выносливых мужчин – грузить, таскать. А собирать ароматный урожай могли только совершеннолетние знакомые бригадира. Закрыл бригадир глаза на соломину, болтающуюся на ветру. Подруга моя была его племяшкой. Но пояснил: "Не высовываться, собирать быстро и лёжа". Норма для взрослых – двадцать килограмм.
Я лежала между грядками. В аквамариновом небе вальсировали перистые облака, из них то и дело выныривали стрижи в пике и снова устремлялись ввысь. жужжали осы, из-под листьев алой ягоды выглядывали и щекотали гусарские усы. Так бы и лежала. Но бригадир водрузил возле меня алюминиевое ведро:
– Время пошло, до 17.00, – постучал по часам на руке пальцем. И ухмыляясь, ушёл, унося за собой папиросный дым.
Я ощущала себя диверсантом в клубничном тылу. Подо мной доска на колёсиках, и я будто лежала под гигантской машиной, иногда продвигаясь под её днищем. Фразу "не высовывать голову" поняла буквально. Руки сильные и шустрые. Я быстро перевыполнила норму.
И пришла сдаваться.
– Молодец, – сказал бригадир, подмигнув, – возьми с полки пирожок.
– Деньги? – встала , уперев руки в бока.
– Не доросла ещё, вон ящик возьми пересорта и шершень ля фарм.
– А, овод в аптеке типа?
– Ух-х, бери пока дают, детям деньги не положены, – меня обволокло дымом "Стрелы". Чтоб не подавиться кашлем, быстро схватила деревянный ящик. А я ж соломина, весом чуть больше своего натурального заработка. Руки ныли, будто отец-военный снова заставил отжиматься и утюги держать в вытянутых руках. Боец должен быть всегда готов к труду и обороне.
Позвала подругу, трепавшуюся с тетками под навесом. Вдвоём полегче. И поплелись до электрички, которая ходила крайне редко. Я шла злая, но уже разрабатала план по реализации клубники. Правда ящик становился все легче.
Путь к платформе перегородил грузовой состав. Ольга, не долго думая, рванула под вагон. А я-то с клубникой. Попыталась пропихнуть его подруге. Но тут что-то громыхнуло под поездом, лязгнули тормоза, зашипел анакондой воздух. Папа всегда шутил, когда слышали на станции такое шипение: "колеса кто-то спустил, дальше не поедем". А я мелкая, верила.
Но состав дёрнулся и тронулся, пыхтя. Я еле успела рвануть ящик на свою сторону. В этот момент, откуда-то сверху, парень в солдатской форме протянул руку, посмеиваясь:
– Давай запрыгивай, на рельсах авария, мы тебя до следующей станции докинем, а там автобусы. Тебе же до города?
– А подруга?
– Так какая она подруга, кинула тебя, давай руку, – и я протянула ручонку, ноги болтались словно две варёные спагетины на ветру. Но сильные руки уже втащили меня в тамбур.
– А клубника? – слёзы побежали ручьём.
– Щас, – оказывается вагон был полон солдатиков, трое спрыгнули ловко и на ходу закинули клубнику в вагон, запрыгнув с лёгкостью назад.
Внутри пахло потом и почему-то квашеной капустой и спиртом. Некоторые ребята курили, и тут же о дощатый полок тушили хабарики, скидывая в щели.
– Ну все, поедешь с нами на БАМ, – сказал самый симпатичный, голубоглазый, похожий на Бон Джови.
– Бам – Афган, че то не рифмуется, – выдавил парнишка из темноты теплушки. А клубники как хочется, там такое не растёт.
– Вы в Афган? – я с ужасом схватилась за сердце. Стало так страшно, представив эту горную далёкую страну, кишащую бородатыми дядьками в чалмах. – Ешьте ребята, забирайте все, ешьте.
Клубничное счастье длилось минут пять.
– Ну все, теперь путевыми ключами и молоточками всех душманов перебьем, – вагон наполнился смехом. – Витаминов наелись.
Я ничего не понимала в солдатском юморе, но адрес Бон Джови оставила. Сомневалась, что запомнит. Письмо от рядового со смешной фамилией Светелкин из Учебки в Узбекистане получила два раза. А потом все… тогда была уверена – остался жить на Баме или в Афгане. Рядовой железнодорожных войск.
Сейчас понимаю, вряд ли....
Неотправленное письмо
Ноябрь 86-го заявил о себе без прелюдий. Вышла я на улицу в сандалиях и гольфах, а первые заморозки уже схватили льдом вчерашние лужи. Выбор одежды на осень так себе: гольфы или колючие серые рейтузы в виде ползущих гусениц по коленкам. Мне пятнадцать. В школе всем говорила, что это особый метод закаливания по йоге. Поверив в свою уникальность, не болела совсем. Но врать надоело. Кто о чем мечтал в восьмом классе, я всеми фибрами души – об индийских синих джинсах, как у Ирки Бритовой. И о работе. Поделилась проблемой с соседкой – почтальоном, она неожиданно предложила взять пару домов на полставки, разносить почту перед школой. Первый подъем на работу в 4:30 не забуду никогда. Дребезжащий монстр в зелёной жестяной коробке улепетывал с прикроватной тумбочки, пока не прекратила его душераздирающие вопли шлепком по кнопке, так что стрелки на будильнике звякнули. Я плелась в почтовое отделение с видом бурлака вдоль Волги, тянущего лямку. Думаю, лицо мое имело такой же бледный, изможденный вид, как у тех, чьи стоны трудовые песней зовутся. В отделе доставки пахло типографской краской, рабоче-крестьянским потом, варёными сосисками и удушающе – одеколоном Наташа. Через полчаса обучения я со скоростью машинки, считающей деньги, сортировала свежие утренние газеты. Руки были чернющие. Знатоки тогда пояснили, что в советских газетах текст печатался краской на основе сажи, свинцовых красителей и смол. Мол, привыкнешь, только пальцы не облизывать!