Алинда Ивлева – Вдогонку за солнцем (страница 7)

– Опять ты? Прогуливаешь? – его приятный, низкий, чуть шелестящий голос будто проник в меня. Захотелось пролиться дождём в его ладони под глубокие раскаты его голоса, такого волнующего, мощного. По телу побежал ток. Я боялась спугнуть Рому своим нелепым ответом или угловатым движением.

– Осталось два подъезда, двух первых уроков нет, – ляпнула я. – Да и сегодня два урока, а потом на патриотическую акцию, типа галстуки на берёзы завязывать. А я там уже два раза с папой была.

– Где это? Вообще, терпеть не могу все эти стадные собрания, пафос сплошной: «ничто не забыто, никто не забыт», бла-бла-бла…

– Ну, не знаю, берёзы посадили в память о детях, погибших в Блокаду, мой папа ее пережил, – стало немного обидно от его слов. Но виду не показала.

– А-а-а. Я в гараж, короче, собираюсь, хочешь со мной? Ведро занесу, можешь велик у меня в предбаннике оставить, – Роман направился к подъезду, не дожидаясь моего ответа. Я послушно, торжествуя в душе от его внимания, юркнула в темноту парадной следом.

– Маме скажу, чтоб не орала, что велик постоит. Ты её не бойся, у неё просто голос громкий, – Роман схватил одной рукой двухколёсного коня и легко взбежал по лестнице на второй этаж. – Лифт не работает.

– Угу, – я была очарована.

– Проходи, здесь постой, я пять сек!

Застыла на коврике в прихожей. С кухни послышались стальные нотки женского голоса:

– На учёбу опять не надо? Чей? Зачем? – выглянула ухоженная женщина в халате, красный шёлк которого обвивал жёлтый змей. Меня даже передёрнуло. Дама, изобразив искусственную улыбку, кивнула: – Здрасьте!

Снова послышались с кухни нотки недовольства в голосе матери:

– Твои новые знакомые одна хлеще другой. Эту на какой помойке подобрал? Ты сын дипломата, выбирай для общения окружение себе под стать. Кто её родители? Работяги с завода, это же очевидно. В подоле она нам принесёт, знаю я таких.

– Я так, мам, не серьёзно. Что-то хлопнуло, скрипнуло. Ромка пытался шептать и просил мать говорить тише. Я тихо открыла дверь и исчезла из Королевства Высокомерия. Схватила велик и, бренча звонком, потащила его вниз по лестнице. Роман нагнал меня за углом дома.

– Я предупреждал, она всегда такая, как отец ушёл, вечно недовольна жизнью, моими друзьями, бесит. Да ладно тебе, я для матери так сказал, что отстала! Закатну на мотике. Не дуйся, – он приобнял и прижал к себе. Рука парня спустилась на талию и задержалась, я инстинктивно отбросила руку.

– Только целку валдайскую не строй. Не люблю.

Я напряглась из-за его резко сменившегося тона. Но любопытство взяло верх.

– Пошли в твои гаражи!

Гаражный кооператив был в пятнадцати минутах ходьбы, на большом пустыре. Мы с друзьями не раз ползали там по жестяным крышам коробков, с седьмого этажа, где я жила, они напоминали семейку опят. Шли молча, Ромка вёз моего «Аиста», постоянно озираясь. Я приняла его поведение на свой счет, наверное, боялся, что кто-то увидит в моей компании. Так же молча прошли строй гаражей, пока не уперлись в крайний, у кирпичной ограды. Ромка гордо распахнул громыхающие двери в свою вотчину. Захватившие в плен ароматы вернули меня в детство. Вспомнила дедушкин мотоцикл с коляской. Аккуратно развешанный инструмент на гвоздях по стенам гаража. Ощутила, как тогда, в восемь лет, душок от промасленных досок полка, витающие пары бензина, запахи железа и махорки.

– «Юпаха» моя, – Роман, как ребёнок, прильнул к кожзаменительному чёрному сиденью щекой, поглаживая бак вороного цвета. – Перекрасил, – он гордо схватился за руль и выволок мотоцикл на улицу.

Мне стало невыносимо скучно.

– И что дальше? – уточнила, залезая на свой велик.

– Кататься поедем?

– Я? Со мной?

– Ну, блин, если каждый на своём, как ни крути педали, «Аист» твой не полетит, – Роман усмехнулся, засучил рукава и лихо вскочил на «коня». С чёрным «Юпитером» они слились воедино. Рома крутанул вниз ручку газа, байк затрещал, пыхнул сизым дымком и заурчал во всю мощь движка. Я схватила пачку писем, засунула под куртку, смело прыгнула сзади, обхватив его талию. Ромка самоуверенно глянул через плечо, и мы ворвались в город, глотая жадно черемуховый июньский воздух. Если меня спросите, какой момент хотелось бы вернуть, не задумываясь скажу – этот. Я прижалась своим телом к нему, мы неслись над дорогой. Казалось, что пелерина облаков обнимала, а ветер отеческой рукой подталкивал нас. В любовь… Все девчонки-ровесницы, думают только об этом.

– В парк? – разорвал умиротворение голос Ромки. – Костёр разожжём?

– С сосисками?

– Будут тебе сосиски, заскочим в магазин. – Или одной большой сардельки хватит?

– Чего-о? – я не поняла шутки.

– Проехали.

Заскочили в магазин и в парке свернули на узкую тропинку с главной аллеи. Ромка сказал, что лучше подальше уйти от собачьего дерьма и чокнутых собачников. Мы затащили байк по кочкам в наиболее густую и малолюдную часть парка. Он поставил мотик к дереву, скинул куртку и расстелил на траве, развалившись на ветровке, вытянул ноги. Я почувствовала какой-то необъяснимый мандраж. Чтоб унять дрожь в теле и не выдать беспокойство, принялась быстро собирать хворост, положив письма на куртку.

– О, да у нас тут розжиг есть, – Роман выхватил из пачки письмо и прочитал адрес отправителя: – Горнобадахш… чего? Бадахшанская Автономная область, Хорогский район. Это где вообще такое?

– В Таджикистане.

Ромка присвистнул.

– Начитанная. От нечего делать, наверное, письма почитываешь? Все любознательные – самые умные, даже Эйнштейн считал, что любопытство важнее интеллекта, – я бросила ветки на землю и выхватила письмо.

– Дурак ты и не лечишься! – во мне нарастало раздражение. И что я могла в нём разглядеть?

– Давай почитаем, ну любое, вытащи сама, никто ж не узнает, – Роман похлопал себя по коленке, словно подзывал домашнюю собачонку. Что-то стальное, злое блеснуло в его глазах. Я застыла в недоумении. Он прикалывается или ему действительно интересно знать чужие секреты, мысли, переживания, новости? Роман вырвал из пачки ещё письмо, с голубой маркой, и резко дёрнул за уголок. Я вскрикнула:

– Не смей!

– Ещё как посмею, – он с самодовольным видом вскрыл конверт, перевернул и потряс его. – Там деньги бывают, знаешь?

– Какой же ты мерзкий!

– Только сейчас это поняла? – он ухмыльнулся, а я подумала, до чего ж неприятна его надменная рожа.

Роман, с лицом выигравшего партию в покер, развернул сложенный вдвое тетрадный лист в клетку. Я побоялась делать резкие движения, не зная, чего ожидать от парня, ставшего незнакомцем пять минут. Из письма выпал потрепанный огрызок какого-то бланка. Ромка, изображая диктора радио, уже читал первые строки:

– «Добрый день, дорогие. Мы не знакомы, но связаны навсегда. Дочитайте до конца это письмо. Оно будет не очень понятно, за ошибки простите. Я живу давно в Германии. Уже думаю на немецком. Маму угнали, она беременной мной была. Угнали Оstarbeiter. Я тут родилась. Почему пишу вам все это? Мама не смогла здесь, в Германия, хоть и замуж вышла удачно за немецкого журналиста. После падения Стены мама уехала. Говорила, в Россия тянет, умру дома. Она из Шахт родом. Это под Ростов, что на река Дон. Не смущайтесь, что подробно пишу, вы поймёте, вас доверяю. В войну, я знаю, работала мама в немецкой столовой. Она не любила рассказывать. Мой отец был партизан против немецкой власти», – Роман прервал чтение, я боялась шевельнуть губами. Боялась дышать. Понимала, что мы совершаем подлость. И не хотела в этом участвовать.

– Ну и дураки они, что сопротивлялись, щас бы жили все в Германии, как люди, – бросил парень, имя которого, по мне, так было одно – предатель.

Я прошипела змеей:

– Отдай письмо, слышишь, – мои кулаки сжались, я схватила хворостину и замахнулась.

– Вы все, совковые, такие, у вас вместо мозгов речь XXII съезда правительства. Я закончу институт, и отец меня заберёт к себе, буду при посольстве. За бугор надо валить.

– Такие, как ты, не могут быть в посольстве. Посол представляет лицо страны. А ты первый в войну полицаем бы стал! За таких как ты, предателей, наши дедушки умирали. Ты ничтожный человечек.

– А мой не умирал. Мой прекрасно на брони жил, при институте, всякие зёрнышки и семена редкие перекладывал в тепле. Запасы ценные Союза.

– Ты ничегошеньки не знаешь, он не перекладывал, а спасал. Да и тратить время, рассказывать тебе – себя не уважать.

– Скукота с тобой, я думал – оторвёмся! Ты такая бойкая. Секси. Акела промахнулся, – он встал с куртки и отряхнул её. – В следующей жизни встретимся. Надо было лучше подружку твою позвать.

– Катись колбаской, – крикнула вслед, едва сдерживая слёзы.

Роман схватил мотоцикл и, сплюнув, попёр его к дороге. Будто я была терновником, обогнул за метр, боясь, что вцеплюсь намертво колючками. Я подобрала с плюшевой кочки, покрытой мхом, чужие письма и, всхлипывая, побрела к стадиону.

Наблюдая со зрительской скамьи за легкоатлетами, бегающими монотонно по кругу, я немного успокоилась. Навязчивой мухой жужжала мысль. Если дочитаю письмо, смогу ли себя уважать? Я развернула клетчатый лист и вгляделась в старый потрёпанный бланк. Выпавший мне в ладонь желтоватый клочок больше напоминал древнюю накладную на пергаментной бумаге. Вгляделась в мелко пропечатанные буквы на иностранном языке, перевернула – на оборотной стороне корявым почерком жирным чёрным карандашом выведены строчки. Удивительно, что их можно разобрать, было понятно, что обрывок бумаги очень старый.