Алинда Ивлева – Вдогонку за солнцем (страница 4)

Всеобщее веселье в цыганском доме прервала трель звонка.

– Чяюри, за тобой дадо пришёл, – зашёл отец, его радушно встретили, словно он здесь вовсе и не гость. Ему налили компот, который величали чаем. Папа сделал пару глотков из уважения и поспешил домой, выпроводив меня.

– Неприлично надоедать людям, – папа бурчал для проформы.

Выйдя из частного сектора на освещенный проспект, ускорил шаг. Я едва поспевала, хватаясь за карман его заношенной вельветовой куртки инжирного цвета.

– Пап, а что у деда Паши в шляпе?

– Хм, а он разве тебе ещё не рассказал? Это его любимая история, – хмыкнул задумчиво, кинув хитрый взгляд вскользь.

– В шляпе он прячет лысину. Что ж ещё?

– Ну, пап, дед сказал, что там сокровища, расскажи-и, – канючила я.

– А, ну если сокровища, то мне он про клад не докладывал. А ты зачем чужие секреты разбалтываешь? Вот доверь тебе военную тайну, – голос его стал строг. Но я знала – отец шутит.

– Ну ладно, сама узнаю. Мы же пойдём на свадьбу Алмазы?

– Посмотрим, – за разговорами мы быстро пришли к дому. Папочка повернул моё лицо к свету фонаря, потому что графитовое небо нахмурилось, предвещая дождь, и пристально глядя в глаза сказал:

– Всегда все дело в шляпе. Знаешь? У деда Павла она волшебная, потому что он считает её талисманом. Она спасла его не раз. Ему тяжело об этом вспоминать. А сокровища… – отец замолчал, – как говорил не раз Пал Николаевич – это воспоминания, память. Вот их он и хранит в шляпе. ⠀

 Я молчала. У меня совсем мало сокровищ и хранить негде.

– Пошли дочка. Если дед Паша разрешит, я расскажу о его удивительной судьбе. Но то не сегодня.

Имидж – ничто, жажда путешествий- все!

Мне пятнадцать, подруге тринадцать, ровесниц интересовали уже мальчишки, нас же тянуло в дальние странствия. Главное – набитый бардачок велосипедов мелочью со сдачи от сданных бутылок, порой, собранных с риском для жизни на чердаках со спящими бомжами, и неуемная тяга к путешествиям. Все что нужно для счастья!

Однажды мы разработали далёкий маршрут, вооружившись картой области, сели на электричку зайцами. Денег хватало только на обратную дорогу, разве может это остановить юных искательниц больших дорог и новых троп. По плану было посетить лесное радоновое озеро, но жизнь любит преподносить сюрпризы. Высадили нас контролёры с электропоезда через пару остановок. Никакие увещевания, что мы дети лейтенанта Шмидта, сироты, заблудились, и тому подобные жалостливые легенды фольклора нашего двора не сработали. По карте пять локтей до заветного озера. Далековато на великах, решились покататься по округе.

По пути двух малолетних велосипедисток был другой водоём. Пусть и поросший бурой тиной, где Тортилла не дождалась рассвета, и с дном, полным ила и неожиданностей. Я в тельняшке до колен вместо купальника, Светка в футболке, с разбегу врезаемся в мутную прохладную гладь. В метре от берега дно еще не глубокое, но ноги нащупали бархатный песочек. Мы визжали, барахтались, взбаламутив и без того тёмную воду. Вылезли на берег, а транспорта нет, вместе с мелочью, нажитой непосильным трудом, оставшейся одеждой и нашей совестью. Ведь в футболочках, прилипших к телу, и мокрых трусиках далеко не уйдешь.

Мы уныло добрели до станции, и засели в кустах, разрабатывая дальнейший план возвращения в родные пенаты. По тропинке вдоль железной дороги затарахтел трактор с болтающимся, словно хвост осла, прицепом. Я же старшая, решила взять огонь стыда на себя, вышла как стрелочник на дорогу, преградив дорогу трактористу, рисуя руками невероятные пасы. Мордатый мужик, с обмякшей в уголке рта папиросой, прогнусавил:

– Пацанка, отойди в сторону!  –  В ответ умоляла дядьку, мол, спасите, подвезите, обокрали!

Мужик хмыкнул в усы, ехидно посмеиваясь, перекидывая во рту из стороны в сторону папиросину. Только спустя десять минут пререканий и стенаний, я заметила краем глаза, что Светка копошится в повозке. Обнаружила наши велики. Как диверсант залезла, выгрузила их в кусты, пока я, словно клоун, сбежавший из цирка, развлекала тракториста. Как только процедура «расприхватизации» деревенского афериста была завершена, я шмыгнула в кусты со скоростью индейца Чингачгука.

Как мы удирали из деревни с соответствующим названием Оселки помнят только наши пятые точки, отбитые седлами спасённых железных коней по буеракам, рытвинам и канавам. Мы не разлюбили путешествия, но придумали страховку: жгуты от капельниц, в которые загоняли внутрь проволоку и скрепляли увесистым замком.

Желтый плащ

Мы неслись как спринтеры по закоулкам тем промозглым, чернее сажи, ноябрьским вечером. Страх вмиг трансформировал Светку в Усейн Болта, а меня в старого тренера, пытающегося догнать чемпиона по бегу. Всплывающие тени прохожих из подворотен казались в тот момент безобразными чудищами или пособниками дьявола. Я проклинала эти чёртовы французские сапоги с мастерством сантехника коммунальных служб.

Помню чётко тот день, когда появились в нашем доме мамины сапоги. Отливая цветом переспелой черешни и воодушевляя ровными строчками, кожаные сапожки красовались посреди комнаты на коробке. Каблучок будто стопка из родительского сервиза и круглый аккуратный носок. Я кружилась, как лиса возле курятника, рядом. Мечта любой модницы теперь у мамы. Обувь с кодовым названием «импорт» и многозначительной папиной характеристикой: "Бина, ну это только на выход" – лишила меня сна.

 Однажды мне повезло. Папа уехал в гости, мама – на работе в ночную смену. Чёлка «дом», полбаллончика «Прелесть» зафиксировало здание на голове. Чингачгук нервно закурил бы трубку в сторонке или сожрал бы яд кураре добровольно, если увидел бы меня и Светку. Я, пятнадцатилетняя крутая чувиха, в жёлтом плаще, расклешенном, моды 60-х, платок бабушкин цыганский, и венец образа: мамины сапоги, напяленные на колготки. Колготки тех времен не были столь эластичными, а мама ростом – гном в кепке. Поэтому капроновое белье было у меня ниже бёдер и предательски сползало. Подруга: косуха с заклёпками старшей сестры и сине-бело-красный нейлоновый костюм "Абибас". Челка – дом, плавно переходящая в ирокез как у попугая Какаду, естественно. Мы шли по ночным улицам «гордой походкой только за водкой». Типа взрослые. Ну, как шли? Вышагивала Светка, а я на ходулях изучала азы прямохождения.

Тихо, как змея в торфяной лощине, подкралась зелёная иномарка. Чернота окон сигналила о скрытой угрозе. Машина остановилась. Из опущенного окошка приятным баритоном милый парень обратился:

– Милые девушки!

 Сердце ушло в пятки. Мы переглянулись, глаза загорелись. Он назвал нас "девушками". Только в пятнадцать хочется быстрей повзрослеть.

– Красавицы, заблудился, где бульвар Космонавтов?

– В нашем городе вообще есть такой? – захихикали мы, пытаясь разглядеть парня, пригнулись.

– У меня этот адрес, два часа уже здесь блуждаю. Вот карта, посмотрите! – шурша картой, он открыл окошко дверцы ниже.

 ⠀ Светка просунула голову, изучая карту. В этот момент стекло резко поднялось наверх, и подруга попала в ловушку. Я изо всех сил пыталась ее вытащить. Тщетно! Схватив камень, стала лупить по дверце. Машина не двигалась, но после моих остервенелых ударов по железной «ласточке», парень выскочил. Подруга умудрилась открыть дверь изнутри. Помню только его плечистую фигуру в кожанке и неожиданно растерянный вид. У меня плохо из-за этих французских сапог удавался бег. Каблуки были ободраны. Лодыжки жили своей жизнью, будто в раздолбанных коньках. Потом Светка, отдышавшись, рассказала, что мужик просил не шевелиться и молчать. Посмотреть минут пять на «куколку», выглядывающую из штанов.

Лагерная жизнь

– Встали в строй! – Зычно, под призывную мелодию в исполнении юного барабанщика и местного, отбывающего уже пятидесятый срок, горниста «Взвейтесь кострами», пионервожатая указала нам резким взмахом руки место в шеренге. – Замыкающие! Держать строй! – Маша подтянула расползающийся узел кумачового галстука, прокашлялась, поправила пилотку, свалившуюся на ухо. – Че встали, как вкопанные, оглохли? – «вожатка» с устрашающим отчеством Адольфовна и бульдожьим взглядом направилась к нам с подругой по спорту, Оле. Мы вжались в сосну так, что кора её впилась нам в спины сквозь одежду.

– Мария Адольфовна, мы вообще-то барьеристки, нас мама отправила сюда дождаться свою смену, – проблеяла еле слышно Ольга.

– Наши все на сборах в другом лагере, а мы по возрасту туда не подошли, они же приедут в июле, – вопросительно, но с надеждой в голосе вставила я свою речь. Как младшая, даже не была удостоена сурового взгляда пионервожатой.

– Церберша, – шепнула подруге. Та нервно хихикнула.

– Я смотрю вас жизнь-то по лагерям раскидала, бывалые, закосить не получится, у на тут у всех один устав. Иначе карцер, – тощая Адольфовна в этот момент очень смахивала на тезку отца. Ниточка синюшных губ сжалась, желваки заиграли, вены вздулись на её цыплячьей шее. Казалось, что гордость пионеров – красный галстук вот-вот задушит её. Пионервожатая, как в замедленной съёмке, зловеще сверкая глазами, подняла длинную хворостину с земли. Не спеша обломала мелкие сучья, помню только вибрирующий визг прута, разрезающий мятежный воздух и раскаленную боль под коленями. Мы с Олей согнулись пополам. Цепкие пальцы за шиворот бросили нас к строю испуганных ребят.