Алинда Ивлева – Пропавший без вести (страница 2)

– Глеб, поможешь? Лена хочет день рождения сыну организовать. А денег нет. Я предложила у нас провести. И ничего не говори, что не фиг было в дочки-матери играть. Тяжелое положение, я хочу хоть что-то сделать приятное.

– Видишь, ничего не говорю, да, дед Дема! – Глеб поднял чашку с эспрессо вверх, будто говорил тост.

Кафе в субботу днем всегда пустовало. Леля, для подчиненных, Ольга Николаевна, присела рядом с братом за пошатнувшийся столик.

– Да понял-понял, сделаю. Не смотри так. Глазюки у тебя точно в дедулю, дыру просверлят, командирша, – Глеб заглянул под столешницу и оценил объем работ, расшатав пюпитр еще раз. Лелишна на старый лад называла все предметы заведения и хихикала, напоминая, мол, кафе в ретро-стиле. Капучино из ее кружки выплеснулось и расползлось по белоснежной кружевной салфетке.

– Ладно, пойду, вечером в баню.

– Но я недоговорила. Давно хотела, самое время. Нужно бы в рекламу вложиться. Кредит не хочу, ты знаешь. А вчера…

– Слушай, я бы помог, но ты же понимаешь, только тачку выкупил… – Леля не дала договорить, встала, подошла к стене с фотографиями чужих людей с неизвестными судьбами. Провела рукой по фотографии деда, постучала пальцами по стене. Медленно повернулась.

Глеб заметил, как на щеках появились ямочки, он знал, – нервничает, прикусывает слизистую изнутри. Ничего скрывать не умеет.

– В общем, вчера позвонили соседи по бабушкиной даче. Приходили с проверкой из администрации, оштрафовать хотят, за участком типа никто не следит, зарос. И… Короче говоря, они готовы купить.

Глеб чуть не поперхнулся. Назвать дачей бабулин дом у него язык бы не повернулся. Да и не был там давно, с тех пор как хозяйка родового поместья слегла, маме на плечи легли тяготы забот. Глеба не коснулось все это: памперсы, дурной нрав, истерика, каждое утро знакомство, запах экскрементов, размазанных по стене. Он был благодарен маме, потом сестре, которая после ее смерти дохаживала бабу Катю. И никто из женщин не упрекнул единственного мужчину в семье в равнодушии. Берегли. Он лишь изредка привозил лекарства, продукты. Кто-то из подруг баб Кати, Царствие Небесное, предрекал, что с ее характером всех переживет. Дочь она пережила. Ненадолго. О чем речь, конечно, продадим. Придется ехать, какие-то вещи, может, вывезти.

– Хорошо, Лелишна. Продадим. Но если ты хоть копейку отстегнешь своей Лене…Смотри у меня. Это на дело.

– Вот у тебя нет своих детей, тебе не понять! – не сдержалась Леля, мотнула крашеной каштановой гривой, подошла к холодильнику у барной стойки. Взяла бутылку ледяной воды и отпила жадно половину.

Выдохнула и пока брат не нашел оправдания своему холостяцкому эгоистичному образу жизни, продолжила: – Если бы я не смогла иметь детей, я бы тоже, как Лена, взяла ребенка из детского дома. Сделать хотя бы одного ребенка счастливым…

– Ходит, побирается, ноет, сама себя пусть сделает счастливой для начала. Никогда. Слышишь, никогда она не полюбит как своего чужого. Все это разговоры в пользу бедных и лицемерие. Я и не женюсь поэтому. С детьми бабу не хо-чу! Закончим разговор, – Глеб встал, в этот раз опрокинув свою кружку, и кофейная гуща расползлась по блюдцу пятнистой дорожкой.

– К долгой дороге и скоро узнаешь тайну…

– Все-ё, понеслось, только не это… – Глеб сдернул джинсовую куртку со спинки стула и выскочил из кафе. Тревожно звякнули колокольчики над дверью. Хмуро смотрел вслед внуку дед Дементий.

Глава 4

Машина забуксовала сразу как свернул с грунтовки. Яростно крутились колеса, все больше уходя в квашню колеи, разбрасывая комья земли, похожие на свежие коровьи лепешки. Двигатель урчал и злился, непривычный к деревенским дорогам водитель, с досады еще пару раз вдавил педаль газа в пол. И выключил зажигание. Глеб высунулся из новой машины и с досадой оглядел рябой от грязи железный бок. Вспомнил про неподходящую обувь – светлые кроссовки – чертыхаясь, вылез. До семейного дома метров шестьдесят. Решил дойти до соседей. Прошёл мимо бабкиного обрюзгшего дома с опущенными плечами и черной трубой, торчащей как наблюдательная вышка на затонувшем у берега судне поверх провалившейся с одной стороны крыши. Зашоренные окна навевали грусть. Слепой старый дом. Глеб поёжился, хотя было тепло и безветренно. Желания пробираться сквозь бурьян не было. После бабкиного вдоль тропы стояли еще два собрата, напоминающие смертников в ожидании исполнения приговора. Впереди показался свежевыкрашенный бирюзовый забор. Щитовой дом казался инородным среди буйной растительности вокруг и изб-попрошаек. Заглянул между штакетниками: сад запущен, но трава скошена. На втором этаже в окне мелькнула тонкая фигурка. Глеб махнул. Вскоре услышал быстрые шаги по шуршащей щебенке, дверь открыла внучка соседки. Марина. «Хорошенькая», – подумал Глеб, когда улыбающаяся девушка в коротком халатике открыла калитку.

– Привет, а бабушка в городе. Тебе ключи?

– Да, собственно, она мне ни к чему. Вы звонили?

– Угу. Миша, это он решил, что пора расширяться, – она погладила живот. – Говорит, у вас фундамент крепкий.

– Ну, мы не против. Схожу в разведку и вернусь.

– Глеб, ты не пугайся, но там ужас что. Бабушка, хорошо, заметила. Бомжи к вам повадились, угол дома подпалили. И внутри там такое устроили, – девушка закрыла рот рукой и покачала головой.

– Ладно, разберусь, и не такое видали. Спасибо, – Глеб подбросил ключ вверх, ловко поймал, подмигнув соседке, направился к дому.

Редкий забор словно с перепоя, стоял накренившись вперед. Калитка на ржавых петлях с трудом открылась. Глеб злился, его раздражали эта безнадега и упадок. Надо было давно избавиться. Репейник и лопухи цеплялись за джинсы, когда он попытался пробраться в жилище со двора. Дошел до торца, увидев опаленный угол, вернулся. Отодвигая кусты шиповника и смородины, пролез ко входу с улицы. Хорошо, что по уму строили – для проветривания и для гостей – парадная царская и черный выход. Поднялся на крыльцо, изучил скважину. Чем-то забита.

Ключ от другой двери. Он несколько раз приложился со всей силы к деревянному полотну. Что-то мешало изнутри. Вспомнил про массивную щеколду. Полез сквозь бурьян к сараю в конце участка. Тот выглядел понадежнее дома. Вскрыт.

Заметил старый гамак между яблонями, вспомнил, как любил на нем лежать часами, пока бабка копалась в огороде. Что-то щемящее в груди отозвалось на чириканье вспорхнувшей с дерева пичуги. Свалилось несколько падалиц в то место под гамаком, где почему-то не росла трава. Так и остались залысины на земле. Будто он с другом Мишкой только слез с подвесной сетки. Добрался до сарая, открыл, на удивление легко. Оторопел сперва от шелестящих звуков, думал, крыса, но мимо ног стремглав бросился огромный кот.

– Чёрт! А ты че тут делаешь, рыжий прохвост?

Повалился садовый инвентарь, среди упавших лопат увидел лом.

– О-о, то, что надо!

Вместе с косяком вывалились часть двери и паз для задвижки. Глеб прошел внутрь, отодвинув влажную в разводах ситцевую штору. В прихожей разбросаны смятые пестрые половики, облупленные тазы, кастрюли, пустые консервные банки, скомканные газеты. Глеб зажмурился от запаха стухших продуктов и мочи, чихнул несколько раз, и вошел из предбанника в первую комнату. В глаза бросился ковер над кроватью – на синем фоне мчится запряженная тройка. Три мужика в санях, один погоняет хлыстом и крчит-кричит. Глебу даже почудился его возглас с присвистом.

– Разорался тут, – он оглядел комнату. Завешанные окна, разобранная печь, часы с застывшими возле семи часы на шифоньере. Глянул на стену у окна рядом с кроватью – портреты целехонькие. Дед с бабкой, мамка, отец, прабабка – помещица, в платке словно монашка, платье темное в пол, стоит возле нашего же дома. Вон яблоня и две березы еще не спилены. Глеб подошел к стене и взял дедов портрет, молодой, бровастый, щёки, отъевшиеся на деревенских харчах, плечистый, в косоворотке. Он снял портрет, протер от пыли рукавом. Перевернул в поисках надписи и увидел в надтреснутом багете бумажный обрывок. Развернул. Покрутил. Фрагмент то ли накладной, то ли телеграммы, бумага старая, шершавая, желтоватая. Прочел в нижнем уголке сохранившиеся буквы: «…в подвале».

– Здрасьте посрамши… Че за подвал!? В доме ни подвала, ни подпола не было. Так, а где бабка заготовки держала? Ведь держала, точно помню. И почерк вроде ее, с нажимом и острыми углами.

Глеб сунул бумажку в карман, заглянул в оставшиеся комнаты, слазил на чердак. Наверху, как и по остальным помещениям на полу, валялась одежда, белье, остатки посуды. Печку раскурочили, видать, искали кулацкие сокровища. Долбоящеры. Ну что нашли? А может, и правда, они где-то есть? Хм, где этот чертов подвал? Почему-то вспомнил снова гамак и Мишку. Мишка женился, солидный стал, отцом скоро будет. А раньше – дурак дураком. Как только они не чудили, мечтали археологами стать, ездить на раскопки по всему миру. Всю округу в лесу перекопали, тренировались. Гильзы находили, пули-трассеры немецкие, каски да котелки с ложками. А вот древностей не обнаружили, хотя молвой новгородская земля полнится о кладах. Да что там полнится, обнаружили и не раз, то монеты серебряные, то дирхамы арабские. Эх-х. Почему-то вспомнил бабу Катю, как она их с Мишкой гоняла с гамака, и просила погулять. Не часто, но, бывало. Может, хотела покачаться в тишине. Поспать она любила, как и одиночество. Нелюдимая баба Катя. Глеб снял все портреты со стены, сложил в прихваченную из сарая авоську, и вышел на улицу.